[NIC]ADAM REEVES[/NIC]
[STA]brother to the sin[/STA]
[AVA]https://forumstatic.ru/files/0011/b8/a1/29858.png[/AVA]Если ты вернешься,
прежним ты уже не будешь(с)

Адам не так уж часто бывал в семейном гнездышке. Слишком далеко от центра, где крутились его основные интересы. Слишком сильно ощущалось влияние Рикки, которое Дьявол предпочел бы не ощущать вовсе. Стук серебра о фарфор, тикание высоких напольных часов, шелест салфеток, а над всем навязчивый звук тяжелого людского дыхания – как будто они не сидят здесь уже час, протирая задницами обитые шелком кресла, а только что выбежали из круга.
Адам недовольно дернул подбородком – лучше не вспоминать сейчас о тренировках. Местре не кричал и не пытался отговорить ученика, когда тот после игры отвел его в сторонку и сообщил обо всем. Он только помолчал несколько минут, заставив Ривса передумать все наихудшие варианты, а потом, не отводя глаз, невозмутимо сообщил, что в таком случае ему придется исключить Адама из роды. Тазз предполагал нечто вроде этого. Тренер был мягким только с первого взгляда. Все, что, по его мнению, не вписывалось в философию, которую старик преподавал, требовало наказания. Но, когда эти слова-ультиматум все же были озвучены, Ривс не сдержал слетевшей с губ грубости и хлопнул дверью спортзала.
Последнее время Дьявол все чаще выходил из себя, как будто вернулся в детство, когда сбросить адреналин можно было легко и просто – отлупив первого попавшегося латиноса. Знание уголовного кодекса мешало осуществить это сейчас. Адам сжал в кулаке вилку, будто собирался не кусочек нежного стейка на нее наколоть, а воткнуть её во что-нибудь живое и, желательно, говорящее, провернув при этом по часовой стрелке. Надеюсь, там это можно будет сделать с каким-нибудь чуркой.
Тиканье часов раздражало. Еще больше раздражала улыбка Рикки, который делал вид, что ничего не происходит. В первый раз, услышав об Ираке, Ричард поперхнулся виски и заляпал слюнями свой дорогой костюм. Ничего, пусть привыкает. Это будет первое из тех решений, что я приму без его ведома. Сейчас Ричард уже осознал неизбежность, и кажется, даже радовался ей. С каждым годом Ривса-старшего все больше волновал не успех фирмы, а собственное влияние на ее развитие. Отец тоже не пытался Адама отговаривать, хотя с отъездом Дьявола половина сделок должна была отправиться в тартарары.
Все друзья, какие были, наоборот урезонивали Адама от поспешного и необдуманного, по их мнению, поступка. Они крутили пальцем у виска, но ни один из них не был вправе что-то сказать Ривсу поперек. Один из приятелей с усмешкой спросил, неужели Ривсам не хватает денег и они зарятся на 250 кусков, на которые Пентагон страхует жизнь каждого солдата, воюющего в горячей точке. Костяшки правой ладони чуть саднило от соприкосновения со скулой бывшего приятеля.
Олли попытался поймать взгляд Евы – единственной, кому еще прямо не говорил ни о чем, и чьего мнения не спрашивал. Глупо было притворяться, что этот отъезд – загородная прогулка. Кем-кем, а дурой Лив никогда не была, даже, когда приходилось её, 13-летнюю, выискивать по ночным клубам. Адам не представлял, как сестра могла отреагировать, когда ей впервые пересказали слухи о том, что он уезжает. Дьявол тихо фыркнул себе под нос, подумав, что не завидует этому несчастному. Ухмылка быстро сползла с лица, когда мысль получила свое продолжение: что же тогда ожидает его? Потому Ривс и дотянул кота за яйца, когда не поговорить означало просто уехать, не попрощавшись. Этого Ева бы точно не простила. Впрочем, и без этого на прощение был очень небольшой шанс, примерно одна сотая процента.
Адаму хотелось, чтобы этот разговор - последний разговор, возможно, в чем бы он там ни хотел убедить Еву, а больше себя, - сложился спокойно и без истерик. Но глубоко в душе (если у Дьявола вообще могла быть душа)  он понимал, что этого не будет. Нельзя так просто взять и заявить человеку, что ему отрезают руку, а он в ответ на это улыбнется и пожелает конечности счастливого пути. Особенно если этот человек еще и женщина. Адама передернуло. В свете последних новостей размышления о конечностях, тем более отрезанных, вызывали неприятное жжение в желудке.
Разговаривать в присутствии Рикки было решительно невозможно. Вначале отец пытался как-то завязать разговор, бросал замечания то про еду, то про документы, до которых Адаму уже не было никакого дела. Но и его энтузиазм задохся, поскольку дети Ривса-старшего не поддерживали, отзываясь на все реплики молчанием или краткими ответами. Адам с сожалением окинул взглядом сервиз китайского фарфора, который стоял на столе. Жалко. Его мама любила больше всей остальной посуды. Интересно, какая зараза распорядилась поставить его на стол. Ричард весь вечер улыбался и делал вид, что ничего не происходит. Раньше Дьявол угрожающе ухмыльнулся бы ему в ответ, сегодня оставлял эти оскалы без внимания. Ему было все равно. Его окутало состояние какого-то глобального похуизма на все, что происходило в жизни до этого момента. Тот час, что они сидели за столом, ожидая, пока отец, наконец, додумается оставить сестру и брата наедине, тянулся, как резиновый. Про себя Адам проговаривал то, что собирался сказать Еве, и её предположительную ответную реакцию.
- Я ведь не бросаю её. Я ей не муж, в конце-то концов. У меня есть своя жизнь. Не опекать же мне её до тех пор, пока она не найдет себе нормального мужика. Она большая девочка. Сама справится. Пора бы уже начинать самой справляться. Ведь так? – мысли стучали в висок наравне с грёбаными часами, которым хотелось уже отвинтить их золоченые стрелки и засунуть их куда-нибудь подальше.
Дьявол даже не заметил, как бросив слова то ли извинения, то ли прощания, отец вышел и закрыл за собой дверь. Стук полотна красного дерева о косяк отдался чрезвычайно похоже на стук судейского молоточка об стол. Адам сглотнул и поднял взгляд на Еву.

Я ваших слов не понимаю.
Но понимаю звук пощечин (с)

Чего-то в этом духе Адам и боялся. Что сестра вообще не захочет разговаривать, что напоследок он не услышит от нее ни обвинений, ни уверений в том, что Ева будет ждать с нетерпением его возвращения. Было бы здорово, если бы, стоило Рикки выйти из комнаты, Лив бросилась Олли на шею и просила, чтобы он не уезжал.
Как в дешевых бразильских сериалах, которые сутками смотрели двоюродные и троюродные тетки Эсмеральды. Втайне Ривс хотел, чтобы именно эта пустившая корни под кожей испанская блядь бросилась ему на шею. Он даже сейчас не смог бы сказать, отказал бы ей или нет, хотя с Дядей Сэмом не мычат, а телятся. Адаму не улыбалось стать дезертиром. И он не был уверен, что согласится стать любовником Кармен, зная, что она замужем за каким-нибудь жгучим Алехандро. Дьявол не любил, когда на его женщин у кого-то было больше прав, чем у него.
Но испанка не приехала, не ответила на письмо, в котором Адам сообщил ей о своем решении, и даже не позвонила. Тазз весь день проверял электронную почту и гипнотизировал экран телефона, ожидая смс или уведомлений о неотвеченных вызовах, но все тщетно. Дьявол не привык к такому обращению. Обычно он оказывался с другой стороны баррикад, когда девицы рыдали в трубку и умоляли вернуться. Ни одну из тех, кто так делал, Адам не желал бы видеть ни сегодня, ни когда-нибудь еще.
Раз так, значит и эта потаскуха пусть отправляется нахуй. Он не позволит себе даже мельком подумать о ней. В детстве Олли часами стоял в углу, не признавая своих ошибок. Прошло пару десятков лет, и вот Ирак оказался тем углом, в который он сам загнал себя. Разговаривая с друзьями, Адам не раз слышал эту мысль, но из чувства противоречия яростно опровергал все доводы рассудка, упрекая приятелей в трусости, с каждым разом все яростнее и отчаяннее.
Ева вдруг пошла напролом, будто сквозь брата.  Адам встал и уже приоткрыл рот, собираясь озвучить то, что пришло на ум:
- Проклятье, не уходи так. Скажи что-нибудь. Не обязательно, что не хочешь, чтобы я ехал. Хотя бы, что я идиот, который не ценит того, что у него есть… из глаз полетели искры, соленый привкус обжег десны, на жилет за две штуки долларов сорвалась красная капля. Инстинкты еще не покинули тело. Тазз в красивом, наверняка оцененном бы местре, развороте, вылетел из комнаты вслед за сестрой, поймал Еву за руку и дернул к себе, выворачивая запястье. Дворецкий, служащий в семье Ривс еще с тех пор, когда была жива Лидия, застыл с метелкой от пыли в руке, укоризненно глядя на наследницу и наследника, в немой сцене застывших возле роскошной двустворчатой двери. Он явно не знал, куда деться в маленьком, ярко освещенном холле, чтобы сделать вид, что ничего не было
- Вернись сейчас же, - прошипел Адам как можно тише, виноватой улыбкой одарил слугу и втащил Еву обратно в столовую, грубо держа ее за плечи и захлопывая дверь ногой. На случай, если сестра попытается оттолкнуть его от себя, Олли с силой прижал Еву к двери, больно стукнув затылком. На секунду он забеспокоился, что сестре, вероятно, стало трудно дышать, но тут в полированном палисандре Дьявол увидел собственное отражение с залитым кровью подбородком.
- Поздравляю, ты разбила мне лицо, достижение, -  со своей внешностью Дьявол носился, как с писаной торбой, и, наверное, вряд ли задумывался, что на войне ему придется не раз получать прикладом по зубам, который будет потяжелее женской ладошки, - теперь довольна?
Ноздри идеально ровного римского носа хищно раздувались, вместе с металлическим запахом крови удавливая терпкий аромат ячменя, совершенно не подходящий молодой девушке.
- Ты пьяна, что ли? - с отвращением выплюнул Адам, даже чуть отодвинувшись.
[NIC]ADAM REEVES[/NIC]
[STA]brother to the sin[/STA]
[AVA]https://forumstatic.ru/files/0011/b8/a1/29858.png[/AVA]

Бегать за женщиной, будь она хоть английской королевой, дважды Дьявол не собирался. Он остановился в проеме столовой, стиснув дверь чуть выше лица так напряженно, будто собирался спустя мгновение дать тяжелым полотном противнику по зубам. Левая рука лежала на поясе. Ледяные глаза Адама, сверлившие сестру, контрастировали с тем страстным порывом, которым он сейчас был охвачен. Щека горела. Грудь в тисках бесповоротно испорченного жилета тяжело вздымалась, казалось, что чуть-чуть, и пуговицы пулями полетят в разные стороны. О том, что ближайшие несколько лет Ривсу придется обходиться без пуговиц, жилетов и прочих игрушек, изготовленных на заказ или купленных в лучших брендовых бутиках Стрипа, Адам сейчас не думал. Он словно врос в пол. Все силы воли уходили на то, чтобы не дать гневу вырваться наружу: было невыносимо видеть, как Ева демонстративно пренебрегает им. Наверное, нужно было извиниться. Но извиняться Олли не любил. Особенно после того, как ему изуродовали изгиб губ.
- Что теперь? Из дома сбежишь? Я думал, ты закончила с побегами в старшей школе… Ах, да, - Адам театрально хлопнул себя по лбу, - ведь это я нынче хочу сбежать из дома! Не только у тебя бывают такие желания. Хочешь со мной? Правда, женщинам в США запрещено сражаться на передовой.
Адам не помнил, когда последний раз они так ссорились. Возможно, никогда. Друзья не раз отмечали его излишнюю откровенность и нежелание прибегать к белой лжи. При личном общении Дьявол редко пытался облечь свои слова в приемлемую форму, потому, что на работе было вранья выше крыши. Но с Евой он все же старался быть помягче, пусть зная, что она не такая уж хрупкая, какой может показаться на неискушенный взгляд. Олли старался быть ей защитником, в том числе, в ситуациях, когда Лив была не права. Сегодня Адама грызло то, что правда была на её стороне.  Поступок, совершенный  с целью плюнуть в душу живым людям, мог бы получиться изящным и остроумным только чудом. Не получился. Когда свинью рисуешь у сарая — на полотне не выйдет belle Helene. Чему спустя время Дьявол будет несказанно рад: его представления о мире устояли. Сейчас же Адам пытался игнорировать то, что было ясно любому мыслящему существу.
- Может быть, ты подумала, раз я уезжаю, можно пуститься во все  тяжкие? Я вернусь и устрою тебе ад на земле, если ты превратишься в пьяницу и потаскушку, поняла? Нашла, блядь, время! – Олли оглянулся вокруг, думая, что придется, вероятно, в минуты тоски по дому вспоминать именно эту мерзопакостную сцену. Слова лились из Адама рекой, причем совсем не на ту тему, на которую он собирался говорить с Евой. Начиная с приятного, ровного тона, который благодаря низкому тембру голоса можно было легко услышать в двух шагах, Адам на эмоциях постепенно повышал амплитуду и наконец, сорвался на крик, который мог слышать и дворецкий, и отец в своей комнате на втором этаже. Последний несказанно удивился бы, разобрав в кои-то веки в голосе Адама собственные гневные нотки.
Все, что говорил Адам, подсознание сопровождало совсем иными субтитрамии.
- Зачем этот балаган? Отпусти меня, Лив. Я не хочу больше находиться здесь, в этом городе грехов и пороков. Этого названия жители не стыдятся, они им гордятся. Манящие яркие огни круглосуточных казино и вечный праздник. Даже в кино нашу «родину» всегда показывают ночной, красочной и блестящей. И никто не помнит об этом днем, когда столбик термометра с трудом удерживается, чтобы не переползти в пятый десяток по Цельсию в тени.
Если хоть один из тех туристов, что прибывают неиссякаемым потоком с чемоданами капусты (оттого, что банкоматы берут комиссию от двух до шести процентов), заглянет в атлас, то увидит, что это просто пустыня. Когда-то давно через эти места пролегала дорога испанских торговцев с говорящим названием "дорога смерти". С раскаленным от солнца асфальтом, мутными горами на горизонте и летным полем аэродрома в окружении шикарных отелей. Пирамида, золотой кубик гостиницы "Мандалай", небоскребы Манхеттена и Статуя Свободы со Сфинксом… Миражи в звенящем жарком воздухе.  Если взять и смешать Москву, Банкгок и Нью-Йорк, то это и будет точная копия Вегаса.
Многие, родившиеся на ферме рядом с коровами и курами, мечтают о такой жизни. Не задумываясь о том, что власть в городе принадлежит насквозь коррумпированным политикам, которые делят сферы влияния с мафиозными кланами при попустительстве продажной полиции. Ты еще слишком молода, и тебя еще не достала толерантность, которая прорастает здесь лучше кактусов. Скоро плюнуть будет нельзя, чтобы не обидеть очередного хлюпика с его невхерственным хрустальным общественным мнением.
Мне все это за четверть века обрыдло и надоело. Я хочу попробовать настоящей жизни и настоящей крови, а не процеживать её сквозь марлечку с обвинительных приговоров. И я не хочу, чтобы тебя коснулось все это.
– А теперь, Лив, – угрюмо предложил Адам, глядя на Еву из-под ресниц, – может быть, перейдем к нормальному разговору?
[NIC]ADAM REEVES[/NIC]
[STA]brother to the sin[/STA]
[AVA]https://forumstatic.ru/files/0011/b8/a1/29858.png[/AVA]

Дьявол – это не победа плоти.
Дьявол – это высокомерие духа
(с) Умберто Эко «Имя Розы»

Олли засомневался, не разучилась ли Ева вообще разговаривать. Вращаясь в сфере бизнеса, Ривс привык к отношениям «ты мне, я тебе». В кругу роды на каждое движение было ответное. Разворот нужно встречать приседанием, удар – блоком. В суде всегда сначала говорит обвинитель, а потом защитник. Адам ожидал, что в ответ на его тираду сестра ответит таким же потоком жалящих слов. Как можно защищаться, когда тебя ни в чем не обвиняют? Что за пытка молчанием?
В детстве Ева прекрасно играла на чувстве собственной значимости брата, заставляя признавать свою вину за то, к чему Адам не имел ни малейшего отношения.
- В детстве. Нужно вернуться в то время, когда мы были близки, и понимали друг друга без слов.
- Туда невозможно вернуться.
- Разве?
- Только, если вновь научиться себя вести, как в детстве.
В детстве он меньше думал о себе. Когда папа нависал над плечом, требуя отчет о каждом прожитом дне, единственной отдушиной была Ева. У Адама не было возможности выбирать друзей, с которыми хотелось гулять; музыку, которую хотелось слушать и книги, которые хотелось читать.
Но с сестрой Рикки никогда не запрещал общаться. Даже если дети заигрывались на несколько часов, и это было в ущерб учебе, Ричард никогда не препятствовал их связи и всячески поощрял её. Адам привязался к единственному человеку, который был доступен. Тогда он еще не был Таззом. Ривс попытался выкинуть навязанную себе личность – коллегами, партнерами, учителями.
- Навязанную ли? Тебе ведь самому нравится быть…Дьяволом. Нравится оправдывать свои решения этим образом. Так ведь легче. Ты так долго жаждал свободы, что, когда она оказалась вот, здесь, под носом, испугался её и захотел ограничений. Ты хочешь, чтобы Ева сказала тебе, что ты не должен ехать. Но теперь ты должен, и она отлично понимает это. Она не собирается становиться психологическим инструментом в твоих руках, той полкой, на которую ты переложишь всю ответственность.
- Чего она хочет?
- Чего я хочу?
Кажется, в пылу увлечения Долорес Адам перестал вообще осознавать, кто он, мотивы своих долгосрочных действий и сиюминутных поступков. В детстве они с Евой часто обсуждали, кто, что и зачем делает. Адам научился этому от мамы, Ева – от него. Но в суматохе дел они разговаривали все реже и реже. С чего он вдруг решил, что после такого перерыва все возродится из пепла, как феникс?
- Может быть, она совсем не та, что была раньше?
- Но ведь и ты изменился.
- Мы должны были меняться вместе!
- Никто никому ничего не должен.
Адам тряхнул головой. Может быть, напиться не такая уж плохая идея. Только вот один пьяный наследник Цезарей – это уже не очень хорошо, а два пьяных наследника Цезарей – это совсем уже труба. Адам не позволял себе напиваться, а на тех мероприятиях, где была Ева – не пил вообще.
- Ты считаешь это достоинством, между тем это просто трусость.
- Разве быть трезвым плохо?
- Хорошо, если это твой моральный принцип, а не страх показаться глупым в чужих глазах.
Сейчас Адам чувствовал себя очень глупо. Глупо распинаться четверть часа и получить в ответ лишь хлопок дверью. Все равно, что разговаривать с самим собой.
- Разве это не твоя излюбленная привычка?
- Большое спасибо братству бдительных.
- Какая прелесть – еще один фантом, на который можно перекладывать собственные слабости. Да ты просто коллекция комплексов. Может быть, у тебя нет денег на хорошего психиатра?
- Любой может разговаривать с самим собой. Для этого не обязательно быть параноиком.
- Но ты превратил это в свой личный способ справляться с экстремальными ситуациями, разве не так же ты решил отправиться на бойню?
- ...
-Сейчас тебя бесит её молчание именно потому, что ты вынужден разговаривать сам с собой.
Адам аккуратно прикрыл дверь столовой и направился по коридору к противоположной комнате.
Рассудительный.
Умный.
Именно так стали говорить после того, как он завязал с братством и стал обсуждать каждый свой шаг…с самим собой. Снаружи был спокойным, как лед, а внутри кипели страсти, вырывавшиеся порой на поверхность, как землетрясение в тех районах, где они бывают раз в столетие. Потому его и прозвали Дьяволом. Постоянные дебоши не так пугают, как внезапные вспышки ярости. Если ты знаешь, что человек выплеснет на тебя агрессию вне зависимости от того, что бы ты не предпринял, ты будешь ощущать свободу действий. Если же он спокоен до тех пор, пока ты не совершишь ошибку, ты будешь рассчитывать каждое слово, которое брякнешь при нем. И лишь на одного человека этот способ не действовал. Потому что Ева знала, какой он на самом деле.
- Зачем она молчит?
- Потому что не хочет с тобой говорить.
- Она ничего не думает о моем отъезде? Ей все равно?
- Тебе бы хотелось этого, верно? Хотелось бы, чтобы твой отъезд прошел для нее незамеченным.
- Да. Я хотел бы, чтобы она жила своей жизнью без меня.
- Лжец.
Когда Адам открыл дверь, об стенку в фейерверке брызг ударилась бутылка. На миг он порадовался, что это не мамин любимый сервиз, и, к тому же, что в этом доме будет на пол-литра меньше жидкости, от которой люди начинают вести себя глупо.
- Прости меня, - голос был чужим, но он не мог все оставить так. Если Адам не мог найти Еву в Лас-Вегасе во время её похождений, и у него были основания подозревать, что ей что-то угрожает, – а такое случалось, - Дьявол не бросал поиски, пока, наконец, они не увенчивались успехом. Пока её не притаскивали за локти, пока она не приходила сама, он концентрировал все усилия только на этом, не позволяя себе отвлекаться ни на что. Должна же Лив помнить, что брат упрям, как тысяча ослов. Он сам должен это вспомнить, потому что отношения с Кармен подточили это ослиное упрямство. Щепки украшенной интарсией шкатулки осыпались на осколки.
- Я люблю тебя, - еще более чужим голосом. Так по правилу Миранды полицейские зачитывают права арестованным.
Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы все поняли?
[NIC]ADAM REEVES[/NIC]
[STA]brother to the sin[/STA]
[AVA]https://forumstatic.ru/files/0011/b8/a1/29858.png[/AVA]

Если снегом душу припорошить – не со зла, конечно же, не со зла,
Не увидишь ни снега ты, ни души, лишь вода останется да зола (с)

Адам изваянием застыл возле двери, скрестив руки в защитном жесте. В уголках глаз птичьими лапками собиралась боль. С Евой он всегда одергивал себя и старался держать в узде агрессию и ярость. Упражнение, закаляющее волю лучше любой медитации. Принятое в детстве решение быть для сестры примером сковывало по рукам и ногам. Не будь его, Дьявол бы уже развернулся и ушел, бросив Лив додумывать себе окончание разговора. Он решил выслушать все, что скажет Ева, по возможности соглашаясь, кроме самого вопиющего бреда. Внутренний голос молчал. Спасибо, и на том. Состояние обреченности усилилось.
- За то, что был вынужден так сделать, - как можно более ровным тоном произнес Адам. Эмоциональные междометия наподобие "блядь", Адам пропустил, как пропускал их, готовя текст для апелляции. Ривс терпеть не мог эту ее привычку, которая напоминала избиение ногами поверженного соперника. Сама ведь прекрасно понимаешь, за что. Нет, нужно как можно больше насладиться своим превосходством. Поплясать на костях, так сказать.
Конечно, у нее были причины так вести себя. За эти два года было много ошибок. Начиная с того, что Адам не вернулся вовремя с семинара, а рванул в Барселону. Заканчивая тем, что спал с девицей, которой стоило только пикнуть о своем несогласии, чтобы его посадили за совращение малолетних. Рикки заявил, что любовница годится Адаму в дочки, на что сын ехидно заметил, что на лавры главного плейбоя в городе не претендует, и посоветовал порасспросить свою последнюю пассию – авось, окажется внучкой.
- Нужен? – в качестве боксерской груши? - не строй из себя жертву, пожалуйста. Ты уже давно справляешься со своей жизнью сама, без моей помощи.
Но и Ева приложила немало усилий к тому, чтобы нынешний разговор состоялся. Сначала она пыталась выжить Долорес, отпуская колкости. Эсмеральда не настолько знала английский, чтобы оценить всю глубину ядовитых конструкций, и парировала не так талантливо, но в определённый момент даже начала получать удовольствие от этих пикировок. Скандалов, тем не менее, Адам пытался избежать, два года подряд решая задачу с волком, козой и капустой. Видя, что шпильки пропадают даром, Ева сменила тактику. Она могла, например, обсуждать при испанке бывших брата, которых, оказывается, помнила получше него, причем в самых нелицеприятных подробностях. Под конец Адаму казалось, что сестра близка к тем жестоким и глупым розыгрышам, которые они вдвоем устраивали для своих мачех.
- Да, я горжусь собой, черт возьми, – не утерпел и огрызнулся Адам, потому что сестра задела слишком больное место, -  вряд у остальных солдат более уважительные причины, - когда спустя месяц сослуживцы спросили, за кого он воюет, Адам упомянул не отца или Долорес, а сестру.
- Как же я тебя сейчас ненавижу, Адам. Сама бы убила, своими руками.
Если Ривс пытался поговорить с Евой, все сводилось к "ты меня не любишь", "ты думаешь только о себе" и "ты делаешь мне больно". О том, что своим "я тебя ненавижу" она причиняет брату еще большую боль, Ева, по всей видимости, не задумывалась. Не самый свободный человек в городе, Дьявол вынужден был, выкраивая время для сестры, лгать об этом любимой женщине и наоборот. При учете, что обе могли потратить его на упреки в адрес Адама. Когда из его жизни исчезла Долорес, Ривс думал, что хотя бы с сестрой теперь отношения наладятся, что Ева поможет ему пережить утрату. Но ожидания не оправдались.
- Ты бы не смогла этого сделать, Лив.
Сначала Ривс винил во всем возраст - перебесятся и перестанут. Но Кармен было далеко до выхода из максимализма - ей только исполнилось 18, - а Ева категорически не собиралась менять позицию. Дьявол, способный приводить любых противников в суде к мировому соглашению, потерпел фиаско в собственной личной жизни. Потому что он мог спокойно лицемерить на суде, но не перед теми, с кем хотел чувствовать себя естественно. За право быть самим собой приходилось платить дорого. На процессе Ривс мог подтрунивать над оппонентами разряжая обстановку. Шутить, когда тебя режет по-живому больше, чем близкий человек – практически, часть тебя, - трудно. Адам ведь любил сестру даже в эти отвратительные моменты. Даже, когда она швырялась предметами, хотелось, не замечая этого артобстрела, подойти и прижаться к ней всем телом.
[NIC]ADAM REEVES[/NIC]
[STA]brother to the sin[/STA]
[AVA]https://forumstatic.ru/files/0011/b8/a1/29858.png[/AVA]

Порой люди в ссоре приходят к той тонкой грани, которую тронь, - и придется, охнув, слизывать с пальца кровь. Обычно скандал идет своим чередом, бьется посуда, летят оскорбления в обе стороны, но не доходит до этой стадии – не накопилось еще достаточно обид. Но иногда, когда под тонкой оболочкой аорт скапливается слишком много игл, когда один из острых стержней доходит до самого сердца, случается непоправимое. И тогда слова бессильны, и каждая новая фраза ничего не объясняет, а только усложняет. Кажется, будто двое говорят на разных языках, причем оба эти языка грубы, как немецкий, эмоциональны, как русский, и мертвы при этом, как санскрит.
В эти минуты настоящие чувства скрываются под налетом лицемерия. Гордыня нашептывает не выпячивать их напоказ, будто бы показывая этим свою слабость. Любовь уже, кажется, не способна прорвать толстую оболочку, и вынуждена умирать где-то внутри, принося теперь уже не радость, а только боль. И чем больше близость, тем большим заскорузлым гнойным наростом ненависти она покрыта.
Любовь брата и сестры смогла бы прорвать плотину Гувера и затопить всю Неваду. А поэтому ненависть брата и сестры друг к другу в минуты раздражения могла бы отравить все северное полушарие. Адам не решился бы провести черту между привязанностью к малышке Лив и любовью к самому себе, этим самообожанием, составлявшим стержень его характера. Сестра для него была не менее важной частью, чем сердце или мозг. Иногда Ева возмущалась, что он практически никогда не говорит ей о том, что любит её, на что Адам отвечал недоуменным взглядом: зачем говорить о том, что и так известно? А со стороны периодические разлады между Олли и Лив напоминали смертельные стычки заклятых врагов: как известно, больнее всего нам может сделать самый близкий человек, а вовсе не чужой прохожий.
Но Адам никогда не видел Еву в таком состоянии, и ни разу сам не чувствовал той гнилостной мерзости, что была на душе. На языке был гадкий привкус, будто от падали, словно Тазз ужинал не деликатесами, приготовленными семейным поваром, а подобрал объедки в ближайшем баке для мусора. И самое отвратительное, что этот привкус он чувствовал не только во рту, но и во всем теле, будто отрава распространилась по венам.
Ривс был не из тех, кто прощали обиды, и не из тех, кто подставлял другую щеку. Сдержанность - не значит "благодушие". Ни один из тех, что знали его, не рискнули бы ставить под сомнение этот факт. Поэтому единственной причиной, по которой Адам не разорвал сейчас Еву на клочки, было то, что он просто не верил её словам. Точнее, ни единому её слову.
Он видел, что сестра не настолько владеет собой, как хочет показать. Ева противоречила сама себе: то заявляла, что Адам – её единственная семья, то бравировала, будто может убить его своими руками. Впрочем, на этом Ривс не стал бы играть, а не то оказался бы в её объятиях, как царевич в руках Иоанна Грозного на полотне русского художника Ильи Репина, и что-то доказывать было бы уже поздно, равно и как ехать в Ирак. Вон - чуть не придушила его.
На самом деле Ева была первой, кому Адам хотел сказать о своем отъезде. Может быть, даже спросить совета, а стоит ли это делать. Он писал ей письмо, в котором признавался в этом своём шаге, урывками, будто продираясь сквозь колючую проволоку. Адам откладывал письмо в сторону, думая о нем несколько дней, а затем возвращался, надеясь, что нужные слова уже вызрели. Но не могло быть таких слов, что обосновали бы его поступок. В конце концов, исчерканный лист отправился в мусорную корзину.
Это была единственная неудачная, заведомо провальная речь Адама Оливера Ривса, Адвоката Дьявола. И та речь, которой его «осчастливила» сестра, была не намного лучше. Она напоминала то странное кушанье, которое Лив приготовила в детстве, назвав его ирландским рагу. В блюде было много специй, неудобоваримых ингредиентов и сопровождающего мата, поскольку Ева сожгла себе брови, полполотенца и расплавила ручку кастрюли. При этом все это преподносилось, как изысканное лакомство.
Воспоминание об этом инциденте заставило Адама еле заметно улыбнуться уголком рта. Также он вспомнил, как вечером успокаивал Еву, разоравшуюся и размазывавшую по лицу слезы, так как папа и брат отказались рисковать своей жизнью, чтобы попробовать подозрительную стряпню. Девочка размахивала руками, как мельница, и пихалась ногами почище кикбоксера, но Олли держал крепко, до тех пор, пока она не утихомирилась.
Олли подошел к Лив, высвободил из рук отцовский графин, хотя вот уж чего ему было ни капельки не жалко, и облапил её руками, как медведи обхватывают своих детенышей. Адам прижимал к себе сестру, готовый встретить последующие за этим удары и укусы, и, несмотря на них, передать ей те глубинные эмоции, которые Дьявол не мог выразить вербально даже мастерски подвешенным языком адвоката: то тепло и ту нежность, что невозможно было ни доказать, ни опровергнуть.
[NIC]ADAM REEVES[/NIC]
[STA]brother to the sin[/STA]
[AVA]https://forumstatic.ru/files/0011/b8/a1/29858.png[/AVA]