Он избегал пошлых и пафосных фраз, никогда не оскорбляя ими торжество непредсказуемой жизни, тем не менее, их встреча по всем признакам была подстроена судьбой вопреки случайностям. Кто мог предсказать, что именно в этот день он вернется из Исландии, устав от бесконечных рассказов о всемогущем Лорде, чтобы убедиться в его силе воочию? Кому бы пришло в голову, что, вместо того, чтобы снять гостиницу, он остановится в доме Паркинсонов, уверенный, что и спустя десять лет здесь будут ему рады, совершенно игнорируя факт их связи с хозяйкой в прошлом? В отличие от большинства мужей, со временем обзаводящихся рогами, Каллум прекрасно понимал, что едва ли сможет помешать измене, к тому же, знал характер друга достаточно, чтобы ни секунды не сомневаться в том, что он не будет предпринимать попыток увести Веронику. Кто, наконец, предполагал, что он откажется от роскошных комнат в самом поместье, согласившись жить во флигеле, куда сможет приходить и откуда уходить, не беспокоя обитателей дома и не подстраиваясь под их распорядок дня?
Он и так чувствовал себя неловко, приехав посреди ночи, впрочем, подняв не слишком большой переполох. Домоправительница была достаточно покладиста, чтобы вместе с ним прийти к разумному выводу не будить хозяев до утра. Во флигеле до этих пор никто не жил, к тому же, там не хранилось ничего ценного, кроме старой мебели, изгнанной из особняка за преступления наподобие царапин и трещин, поэтому строение не запиралось. Ключ ему обещали выдать утром, а одну ночь он был в состоянии провести с незапертой дверью. Провожать его не стали - служанки, поднятые со своих постелей, спешили досмотреть сны про садовников и конюхов.
Ни лестница, ни дверь не скрипнула: на петли и ступени, верно, было наложено заклятье. Глаза привыкли к темноте за то время, что он шел через двор, поэтому он не стал зажигать ни Люмоса, ни лампы, собираясь тут же раздеться и лечь, несмотря на свою оборотническую привычку бодрствовать по ночам: завтра предстоял разговор с четой Паркинсон, и он не хотел клевать при этом носом. Но сделав лишь один шаг за порог спальни, он пересмотрел свои планы, поняв, что вряд ли собственное воображение даст ему заснуть после увиденного. Вспоминая это мгновение позже, он утверждал, что никогда за всю свою жизнь не видел ничего более чувственного, даже в юности, когда все страсти бурлили, не усыпленные удавкой возраста.
Тусклый серебристый свет заставлял домысливать очертания предметов по углам, но центр, высвеченный квадратом окна, был виден ясно. Несмотря на то, что английские ночи гораздо теплее северных, ему показалось, что в комнате слишком жарко для давно заброшенного помещения, Теперь, застыв прямо возле дверного косяка, он понял, почему.
Он прищурился, присматриваясь: расстелив на полу мягкий плед, на нем стояла на коленях девушка – но отнюдь не в молитвенной позе. Он убрал палочку, инстинктивно выхваченную, когда острое зрение выхватило подозрительное движение, и которая, если принимать во внимание его откровенно провальные способности в области заклятий, вряд ли чем-то помогла бы. Потом он часто задумывался, что девушка представляла для него опасность не меньшую, чем затаившийся в углу колдун, готовый бросить в него изощренное заклятье. Вид ее обнаженного тела заставил его затаить дыхание, чтобы не помешать таинству, но она была настолько увлечена, что даже не заметила, что теперь обзавелась благодарным зрителем. Незнакомка даже не боялась постанывать, наверняка считая, что в эту пору здесь никто не окажется поблизости.
Самым правильным, наверное, было бы вернуться в холл флигеля, хлопнув дверью, громко топая, грохоча вешалкой для зонтов и долго прокашливаясь, жалуясь на погоду. Проще говоря, давая девушке возможность привести себя в порядок, притворившись, что она протирала здесь пыль (он решил, что перед ним молоденькая служанка, на чью долю не досталось ни конюхов, ни садовников, что было удивительно при такой-то внешности). Но проблема заключалась в том, что он всегда позволял сиюминутным импульсам взять над собой верх, а потому опомнился лишь тогда, когда его мантия была уже полурасстегнута, а ладонь, сжимавшая напряженный ствол, двигалась в том же неистовом ритме, что и рука обольстительно выгнувшейся незнакомки.
Звуки, с которыми её пальцы погружались в ароматный сок, запах которого заполнил всю комнату, завели мужчину до того, что он беззвучно кончил через пять минут, испачкав одежду. Девушка, однако, не прекратила своих действий. Её стоны постепенно превращались во всхлипывания и он догадался, что незнакомка никак не может достигнуть оргазма. Вдруг она перевернулась на спину (он вжался в стену) и замерла, лежа около минуты, глядя в потолок. Затем закрыла руками лицо – её тело, покрытое испариной после неудачной мастурбации, вздрагивало от рыданий. Ему показалось, что она повторяет одно и то же слово – «ненавижу».
Он боролся с желанием спросить, что случилось, иначе пришлось бы и самому объясняться. Избавив его от колебаний, девушка снова опустила руку, теперь пытаясь не просто растирать чувствительный бугорок у себя между ног, а проникая поглубже, хотя и делая это довольно неумело: то ли она до сих пор не отваживалась на такое, то ли ей в этом кто-то помогал. Несмотря на все старания, желаемый результат всё не наступал, что заставляло незнакомку в сердцах колотить кулаком по полу, причём ругалась она отчего-то на женщину. Он явственно расслышал слово «сука».
Когда она спустя несколько месяцев спросила его, зачем он так поступил, он не нашёлся, что ответить. В ту секунду всё казалось естественным, как подать руку женщине, выходящей из экипажа. Он всего лишь хотел помочь. Оказавшись рядом с той, что нечаянно посягнула на предоставленную ему комнату, он опустился, мягко убирая её руки и прижимаясь губами к истерзанному лону. Он даже не закрыл ей рот рукой, чтобы на возможный визг не сбежался весь дом. Он даже не задумался, что подобное может произойти. Он не думал о том, что вообще это за девушка, откуда она взялась и сколько мужчин или женщин было её любовниками прежде. Не задумался о том, что она может расцарапать ему лицо, увидев чужака настолько близко.
Что самое удивительное, ничего этого не случилось. Девушка послушно убрала руки, раскинув ноги в стороны, позволяя целовать себя, приподнимая бедра навстречу, по всей видимости, знакомая с такими ласками. Наслаждаясь вкусом юной плоти, он не мог оторваться от нее, исследуя её языком до тех пор, как его член снова окреп, но девушка только тяжело дышала, не подавая признаков близости к экстазу. Крайне мало реально, что она имитировала не наличие, а отсутствие оргазма, посчитал он и прибег к наиболее простому средству, охваченный неудовольствием любого нормального мужчины, желающего удовлетворить свою партнершу.
Сняв с себя остатки костюма, он лег на неожиданную любовницу, входя в её лоно, полное влаги от долгих прелюдий. Вскрикнув от неожиданности, будто только что обнаружив его, девушка смотрела на мужчину расширившимися зрачками, расцарапав ему спину – это он перетерпел легко, когти медведя и не такие раны оставляют. Она ничего не сказала, не стала вырываться, даже её пальцы впились в его плечи в неясном порыве – то ли отталкивая, то ли прижимая ещё крепче. Он, не обращая внимания на столь пассивное сопротивление, стал двигаться, преодолевая её напряженность. Он чувствовал, как с каждым толчком она всё больше расслабляется в его объятиях, вздрагивая, когда он пронзает её тело, но постепенно прижимаясь к нему всё сильней, теперь постанывая уже не от разочарования, а от блаженства. По тому, как её ногти снова оставили полосы на его коже, перечеркивая оставленные ранее, он понял, что она всё же достигла кульминации.
Так как он буквально полчаса назад излился, наблюдая за ней, то не настаивал на продолжении, посчитав, что незнакомка и так достаточно устала за тот час, что пыталась в одиночку бороться со своим вожделением. Но когда он принес её из ванной в постель (она позволила вымыть себя и без тени смущения рассматривала его, пока он сам принимал душ) - то снова прижалась к нему, дразнящее поглаживая и бесцеремонно целуя в губы, словно они спали друг с другом уже как минимум месяц. Он потерял счет, сколько раз она отдавалась ему до утра. Казалось, что этим бесконечным соитием с ним она мстит кому-то, возможно, той неизвестной, которую осыпала бранью, думая, что он не слышит. Послевкусие отчаяния заставляло ценить каждую секунду этой невероятной ночи, словно они делали это последний раз перед её казнью, концом света или ещё чем-то настолько же ужасным.
Во время передышки он приоткрыл губы, задавая вопрос, но она заткнула ему рот и делала так каждый раз, когда он пытался всё же завести разговор. На третий раз он смирился с вынужденной немотой. Впервые он занимался любовью, ничего не зная о женщине – даже вымышленного имени, которым шлюхи представляются клиентам, и это придавало сексу дополнительное очарование. При свете он рассмотрел, что она ещё моложе, чем он думал, наблюдая за ней в сумерках: практически дитя. Но этот ребенок сводил его с ума так, как не удавалось ни одной женщине много лет после той, что спала сейчас в обнимку со своим мужем в соседнем здании.
Безумие.
Бессмыслица.
Бред.
Вот что он думал о произошедшем, проснувшись от золотого солнечного луча, поджарившего затылок и ударившего в глаза не хуже громилы в трактире. Рядом, разумеется, не было ни девицы, ни пледа, а мантия была аккуратно сложена на стуле.
- Тебе надо лечиться, старина, - сердечно посоветовал он отражению в зеркале, почистив зубы, - иначе и не такое приснится. Прямо как…наяву, - закончил он, поворачиваясь боком и рассматривая на лопатках алую россыпь. Сжав края раковины, он постарался дать адекватную оценку случившемуся, но ему ничего не пришло на ум, кроме легенд о суккубах, которые по свидетельствам очевидцев не встречались смертным уже так пяток веков. Впрочем, о беролаках многие думали то же самое.
Чета Паркинсон, как он и ожидал, была ему рада. Было весьма мило обнаружить легкую вину, из-за которой Вероника до сих пор вела себя с ним, будто боясь обидеть. Нельзя сказать, конечно, что Каллума это забавляло – казалось, он предпочел бы, чтобы друг не сам отошел в сторону, уважая выбор женщины, а всё же согласился на дуэль, и жена принадлежала бы Паркинсону по праву победителя, а не с позволения того, с кем была обручена до этого. Он сам к Веронике давно ничего не чувствовал, даже удивляясь, как этой женщине удавалось привлекать к себе его внимание.
- О, карамельная моя, - голос Каллума потеплел, он обращался к кому-то за спиной друга, как раз в этот момент расправлявшегося с бифштексом, - ты ведь помнишь Панси, правда? - он и правда вспомнил, что причиной их разрыва с Вероникой стала, в том числе, её беременность от Каллума, от которой, по логике вещей, должен был появиться ребенок. Надо признаться, он не горел желанием познакомиться с плодом этой любви, а потому сначала дожевал кусочек мяса, потом положил вилку и обернулся.
Если бы он был впечатлительной кисейной барышней, он бы открыл рот, а может быть, хлопнулся в обморок или сбил со стола локтем драгоценный сервиз. Было трудно смотреть на неё, не раздевая глазами, не представляя под толстой – ужасно, отвратительно, возмутительно толстой! – тканью платья бархатную кожу, которую он гладил несколько часов назад. Его знавший, где искать, взгляд заметил замазанные пудрой синяки под глазами от бессонной ночи и тонкие трещинки на губах – надо признаться честно, он был не слишком аккуратен, а скорее даже груб, целуя жадно и ненасытно. Те самые тонкие пальцы, с которых всё началось…
Дочь Каллума.
Дочь Вероники.
Их дочь.
- Помню, - хрипло выдавил он, лихорадочно давая ушедшему в отставку мозгу призывы о помощи.
- Ты ведь её и младенцем не видел, - недоуменно заметила Вероника, грациозно отставляя кофейную чашечку в сторону. Ему казалось, что все взгляды сейчас обращены на него, что все за столом знают о том, что произошло и осуждают его. Сердце колотилось, кровь набатом билась в висках, ещё минута и он обернется без предупреждения, оставляя человеческий облик и превращаясь в зверя, способного разнести здесь всё, начиная с салфеток и заканчивая стенами ажурной беседки, в которой происходил невинный, на первый взгляд, разговор.
- Мама мне рассказывала о Вас, - Панси спасла положение, садясь на стул между ним и Каллумом, будто случайно задевая коленом его ногу. Страх отхлынул, словно беседку покинул дементор. Вот мой патронус, - усмехнулся он про себя, прислушиваясь к её голосу. Жаль, что это была всего лишь одна ночь. Ну, и за неё спасибо. А также за то, что ты не побежала рассказывать отцу о том, что тебя соблазнили. Неизвестно ещё, кто кого.
День тянулся, как неудачно приготовленное зелье, вместо золотой жидкости превратившееся в густую зловонную жижу. Казалось бы, не происходило ничего неприятного, одна его грызла поселившаяся под сердцем боль, которой он боялся дать определение. Только стемнело, он под первым же предлогом бросился во флигель, чтобы стереть с лица улыбающуюся маску, прижаться спиной к двери и сжать зубы, на чём свет стоит матеря себя за слабость. - Это же глупо, - прошептал он в никуда самому себе, пытаясь выгнать из памяти въевшийся в подкорку образ. Не получилось, но в руки себя всё же взял.
Так ему казалось.
До тех пор, пока он не вошел в спальню и не увидел, что она лежит на постели, мотая ногами из стороны в сторону и читая учебник по трансфигурации – наверное, Каллум сдал. Если бы он увидел её первый раз, точно зная, кто она такая, он бы не подошел к ней на расстояние полета заклинания. Если бы она знала, кто он такой, она бы не подпустила его к себе. Но история не имеет сослагательного наклонения. Он сел на кровать, не произнося ни слова, глядя на то, как она роняет книжку на пол, обвивая руками его шею и прижимаясь губами в бесстыдном поцелуе, проникая языком в рот.
Он не задавал вопросов. Не спрашивал, что подумают родители. Есть ли у неё ещё кто-то и был ли кто-то до этого. Зачем ей нужен иностранец, старше её больше, чем вдвое, да к тому же ещё и оборотень. Она в свою очередь не изводила его расспросами, не собирается ли он на ней жениться, кто она для него, не бросит ли он её. Во время той ночи без единого слова они будто научились понимать друг друга без всякой легилименции. Страсть только пригубившей похоть и страсть предчувствующего близившуюся старость слилась воедино. Он никогда не обращался с ней, как с маленькой девочкой, никогда не называл уменьшительно ласкательными прозвищами, напротив, словно игнорируя факт разницы между ними. Она никогда не подшучивала ни над его шрамами, ни над теми седыми прядями, что иногда находила, перебирая волосы. Если кому-то из них вдруг требовалось облегчить душу, выговорившись, другой лежал рядом, обнимая и не перебивая. Никогда, ни единой живой душе он не рассказывал о ней, храня эту тайну строже, чем даже собственную тайну происхождения, несмотря на то, что она была для него единственным идолом. Её тело он обожествлял, как Пигмалион свою Галатею, растягивая и смакуя удовольствие. Промучившись пару дней, он снял заклятье с лестницы и двери флигеля, и теперь скрип гнилой древесины предупреждал о нежданных гостях – Панси успевала спрятаться в другой комнате или даже сбежать через черный ход, но всегда возвращалась, когда нечаянный посетитель уходил.
Лето близилось к концу. То чувство, которое охватило его в первый день, когда ему казалось, что он безвозвратно потерял её, возникало всё чаще. Когда он получил сову от нового директора с просьбой «приглядеть» за студентами, посланными в этом году в Хогвартс (надо признать, написанное без особой надежды на согласие – его темперамент был известен), то ответил настолько бурно, будто ему предложили стать министром магии.
Их роман за три месяца разгорелся настолько, что им приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы скрывать свою связь от других. И если родители, перед которыми они инсценировали подчеркнутое равнодушие, ничего не подозревали, то челядь, периодически замечавшая то его руку на её бедре, то её заговорщическую улыбку, предназначенную только для него, начинала складывать два и два. Но теперь он ничего не боялся. Ему было наплевать, что в школе будет гораздо сложнее встречаться без опаски быть замеченными теми, кто не оценит интимные отношения между сорокалетним пожирателем с семнадцатилетней школьницей. Он не знал ещё, каким образом им удастся организовать свидание в школе, но был уверен, что оно состоится. Даже если против них объединятся Орден Феникса и Пожиратели Смерти.

[NIC]Thorfinn Rowle[/NIC]
[STA]beware the bear[/STA]
[AVA]https://forumstatic.ru/files/0011/b8/a1/91036.gif[/AVA]