1936 год, КЕМБРИДЖ, Великобритания
Где-то вдалеке слышался мерный бой церковного колокола, собиравшего паству на воскресную проповедь, когда раздражающе-настырный, чеканный стук в дверь раздался в залитом ласковым утренним солнцем номере подобно набату, окончив сладкую сонную негу и заставив Руфуса вздрогнуть всем телом, тут же просыпаясь, ошарашено выдыхая, когда недовольным голосом гостиничного метрдотеля "Мистер Фробишер!" прозвучало по ту сторону двери. Волнение Сиксмита сквозило в той нервозности, которой он обвёл глазами номер, словно ища для любовника то ли пути к отступлению, то ли куда его спрятать, и Роберту пришлось приложить палец к своим губам, поднимаясь с кровати.
Одежду, сваленную бесформенной кучей прошлым вечером рядом с кроватью, пришлось одевать впопыхах, и потому композитор лишний раз порадовался, что не поддался накануне на упрямые уговоры Сиксмита купить ему расфранченную сорочку с доброй дюжиной пуговиц во французском магазинчике. Натянув сорочку через голову, заправив её абы-как в брюки и надев ботинки, под непрекращающийся стук в дверь и грозные требования, вперемешку с угрозами, Роберт шарил руками вокруг в поисках своих вещей. Пальцы наткнулись на светлую ткань подкладки, и юноша поднял со спинки стула жилет Руфуса, который Сиксмит, по-обыкновению привыкший к порядку на грани занудного педантизма, оставил там накануне вечером.
Юноша посмотрел на орехового цвета жилет, расшитый изысканным узором, и поднял на любовника глаза, поднимая его в руке, словно спрашивая "Ты не против?". Сиксмит, всё это время кусавший нервно губы и не сводивший со своего любовника напряженного взгляда, лишь согласно кивнул, несмело улыбнувшись уголками потрескавшихся губ, взглядом отвечая "Конечно.", заставив композитора не сдержать тихого, довольного смеха и озорной улыбки, пока он надевал и наспех застёгивал жилет.
- Вашему отцу будет направлено официальное письмо, сэр! - голос за дверью всё надрывался, периодически прерываясь лишь раздражённым стуком в массивную дверь, отделявшую любовников от "сердитых господ".
Прощание прошло так же в тишине - Роберт подошёл кровати, застывая рядом на миг и глядя в лицо Руфуса, и с каким-то ощущаемым полынной горечью на губах отчаянием, прижался к губам мужчины в прощальном поцелуе, чтобы спустя пару мгновений, испариться, словно мираж, за окном.
Спустя пару часов, Роберт уже сидел в вагоне поезда, каждым новым стуком своих колёс увозившего его всё дальше и дальше на север, дальше от Сиксмита, балуя взгляд малочисленных пассажиров открывающимися видами, тонувшими и плавившимися в летнем мареве за окном. Юноша был одним из немногих, кто не смотрел в окно и не коротал время за светской беседой, всё его внимание было сконцентрировано на листе бумаги, который медленно, но верно превращался в любовное послание:
Сиксмит, Я очень надеюсь, что ты найдёшь в себе силы меня простить. Мне не хотелось уходить, я думал проститься с тобой по-другому. Когда ты читаешь это письмо - я уже на пути в Эдинбург, на пути к славе и богатству. - рука замерла над пергаментом, и юноша закусил губу, обдумывая свои слова, хмурясь от того, сколь плоско они звучали на бумаге. Пожалуй, пиши Фробишер кому-нибудь иному, пришлось бы изрядно помучиться, подыскивая нужные слова и облекая свои мысли в необходимую форму, ведь с музыкой было настолько проще выразить свои чувства, но Сиксмит, казалось, был единственным человеком, кто мог понять Роберта и без лишних слов.
Я понимаю, ты о нём даже не слышал, но поверь, Вивиан Эйрс - музыкальный гений, Сиксмит. - Роберт затаил дыхание, на миг почувствовав некий подъём предвкушения внутри, смакуя это чувство - Беда в том, что он уже много лет ничего не пишет по причине болезни. Я задумал убедить его взять меня в свои личные секретари и помочь ему в создании настоящего шедевра, а потом прорваться в высшее музыкальное общество, чтобы заставить моего отца признать, что его сын, Роберт Фробишер, от которого он когда-то отказался, величайший британский композитор своего времени. - юноша поморщился на миг, ибо даже ему самому эти слова показались чересчур напыщенными и изворотливыми для той прописной истины, коей они, по его мнению, и являлись.
1973 год, БУЭНАС-ЙЕРБАС, Калифорния
Луиза нервно сжимала руль, вглядываясь в непроглядную тьму автомагистрали, пытаясь осознать произошедшее за последние несколько дней, разложить на какие-то простые и понятные для себя компоненты, чтобы понять что же делать с ними дальше. Мысли сейчас напоминали разорённое осиное гнездо - они гудели, менялись, словно схватывались в смертном бое с чем-то ещё не осознанным и не понятым до конца, заставляя журналистку выжимать педаль газа, выхватывая напряжённым взглядом нечёткую дорожную разметку. Что-то замельтешившее в зеркале заднего вида заставило её поднять глаза, и увидеть силуэт автомобиля, который, как ей показалось на миг, преследовал её.
После трагичной гибели Руфуса Сиксмита, мужчины, который уповал на её защиту в попытке раскрыть некую ужасающую тайну и был варварски убит в безликом гостиничном номере, чему она была свидетельницей, Рей стала дёрганной и нервной, и ей приходилось раз за разом брать себя в руки и убеждать в том, что это всего лишь обострившаяся паранойя.
Пожилой мужчина всё никак не шёл из её головы. Где-то на заднем сиденье машины лежали адресованные ему композитором письма, которые Лу, как и подобает журналистке - изучила со всей бесцеремонностью, жадно вчитываясь в каждое слово.
Чувства, которые описывал в своих письмах его любовник, сначала показались Луизе слишком напыщенными, что уж греха таить - в какую либо подобную связь душ она не верила, равно как и во всё то, что было невозможно увидеть, доказать или хотя бы ощутить, однако сейчас её мнение переменилось кардинальным образом, заставляя погладить занывшее от напряжения плечо, касаясь пальцами родимого пятна в форме кометы.
То, что она почувствовала, ощутила каждой клеточкой своего тела, было необъяснимо. Айзек Сакс, говорил о странных вещах, но впервые за всё время они не казались ей странными или до возмутительного абсурдными. Совсем наоборот - ей казалось, что она обретает некую целостность картины, и была вот-вот на пороге того, чтобы наконец понять некую истину, которая уже теплилась принимающей очертание мыслью на периферии мозга в тот момент, когда фантомная машина снова вынырнула из ниоткуда уже слева, рядом с ней, и сильный удар не вытолкнул её с мостовой в воду, заставляя в доли секунды кровь в венах вскипеть от ужаса, а тело вспыхнуть агонией боли, когда автомобиль ударился о смертельно безмятежную гладь воды.
Фробишер мечтательно прикрыл глаза, представляя себе Сиксмита в его кабинете в Кембридже, не сдержав тихого смеха и счастливой улыбки, вызвавших недоумение у пожилой пары, сидевшей на противоположной стороне, и встрепал пальцами и без того лохматые волосы, продолжая:
Я знаю, Сиксмит, ты сейчас тяжело вздыхаешь, но вместе с тем ты улыбаешься. За это я тебя и люблю. - пальцы юноши огладили край бумаги, пока глаза снова пробежали по тексту письма, что будет отправлено прямо с вокзала по прибытии - мужчина так переживал во время его сумбурного утреннего побега, что Роберт был просто обязан его успокоить.
Мысль, чем же закончить письмо, внезапной вспышкой озарила сознание, и спустя мгновение, перо вывели последнюю строчку, написанную почти каллиграфическим почерком, со всей любовью и старательностью, на которую был только способен юный композитор.
P.S. Спасибо за жилетку. Я хотел, чтобы со мной осталось что-то из твоих вещей.
[avatar]http://avatar.imgin.ru/images/134-GfdHyyltf0.gif[/avatar]
