Рябина всегда была в чести у изготовителей волшебных палочек, потому как она снискала славу более искусного защитника, чем все остальные, и, как свидетельствует мой опыт, защитные чары ее особенно сильны, и их трудно сломать. Принято считать, что ни один Темный волшебник не был владельцем волшебной палочки из рябины, и я сам не могу вспомнить ни единого случая, когда хоть одна такая палочка моей работы сотворила в мире зло. Наиболее уютно ей у человека с ясной головой и чистым сердцем, но эта репутация добродетели не должна никого сбивать с толку — эти палочки не хуже остальных, часто даже лучше, и во многих случая превосходят на дуэлях другие.

Рунеспур — трёхголовая змея шести-семи футов в длину, багрово-оранжевого цвета с черными полосами.
Каждая голова рунеспура имеет свое особое назначение. Левая голова (если смотреть на рунеспура спереди) составляет планы, решает, куда рунеспур направится и что он будет делать. Средняя голова — мечтатель. Рунеспуры могут целыми днями оставаться на одном месте, предаваясь мечтам и необыкновенным видениям. Правая голова — критик. Она оценивает действия левой и средней голов непрерывным и злобным шипением. Зубы правой головы чрезвычайно ядовиты. Рунеспуры редко доживают до старости, поскольку головы довольно часто нападают друг на друга. Обычное явление — рунеспур без правой головы. Это означает, что левая и средняя головы сговорились и отгрызли ее.

В воздухе висел полуденный августовский зной, мешавшийся с запахом выжженной солнцем травы и грозы, надвигавшейся набухшими синими тучами на безмятежный Рэпа Рошье - Красный овраг, в котором сделал привал немногочисленный табор на десять повозок.

Несколько одомашненных глиноклоков заботливо и настойчиво согнали фестралов, тянувших повозки, под крону раскидистого дерева, пока рослый мужчина в красной мантии с многочисленными цветными заплатками и измазанным глиной подолом, накладывал защитные заклинания, выводя в воздухе замысловатые фигуры волшебной палочкой. Ему вторил другой голос, принадлежавший чуть полноватому мужчине с залысинами, одетому в чёрную мантию, расшитую золотистыми нитками и явно куда лучшего кроя, орудовавшему палочкой так, словно он сёк воздух каждым своим заклинанием. Вокруг стоянки медленно, но верно поднимался защитный купол, сплетённый из многочисленных Protego maxima, подкреплённый заглушающими и магглоотталкивающими чарами, скрывая их стоянку от любопытных глаз.

Из одной из повозок то и дело раздавался вымученный, протяжный женский крик, перемежавшийся с отборным итальянским матом, отражавшимся гулким эхом от стенок купола, заставляя фестралов, чувствовавших болезненное напряжение и запах крови, витавший в воздухе, недовольно перетаптываться на месте, раздувая ноздри -  холодящее кровь зрелище для любого, кому выдалось несчастье их видеть.
Тент повозки, внутри оказавшийся целым домом, казалось, дышал и содрогался вместе с его хозяйкой, а мелкая утварь дрожала на столах и полках от напряжения, что проходило сквозь тело женщины, мешаясь с её магией. С первым раскатом грома раздался ещё один крик - недовольный, режущий слух, словно ржавый нож, царапнувший по стеклу, и тем не менее он был встречен довольным гулом целой общины, неторопливо собиравшейся у импровизированного очага, не обращая внимания на всполохи молний и раскаты грома, бушевавшие за пределами купола.

- Грозная будет девчонка... - сбалагурил полноватый мужчина в чёрной мантии, довольно посмеиваясь и оглаживая свои пышные седые усы, заглядывая в плетёную люльку с младенцем, пока второй мужчина в красной мантии сжимал бледную руку своей измученной родами жены, погружавшейся в вызванный восстанавливающим зельем сон.

Никто из многочисленного босого семейства Караджиале никогда не ходил в школу - всем премудростям магии своих детей Штефан обучал сам с их рождения, так же как когда-то Штефана обучал его отец, а до этого его отца - его дед. Это не было чем-то из ряда вон выходящим для кочевников вроде Караджиале, ведь магическая наука, преподаваемая поколениями в такой игровой форме, давалась детям легко - они с младых ногтей с превеликим удовольствием помогали отцу ухаживать за магическими животными (почти всеми, кроме фестралов, остававшихся для детей и большинства взрослых невидимыми, да кладки рунеспура, к которым всем, кроме отца и дяди Иона, вход был заказан), быстро научились разбираться в травах, растущих по пути следования табора, и варить различные зелья, переходя с каждым годом жизни от простых к более сложным.
Любые исторические события, которые на субъективный взгляд Штефана имели значение, передавались детям в форме сказки, рассказанной у вечернего очага или перед сном, чуть сглаженные в самых страшных и неприглядных местах магической истории, романтизированные для Марии, то и дело воображавшей себя то Венделиной Странной, противостоявшей глупым магглам, то французской вейлой, околдовавшей троянского принца, то огромным огнедышащим драконом, оберегающим несметные богатства Марии (две тряпичные куклы с пуговицами вместо глаз и бумажного дракона, что смастерил для неё старший брат Лука, зачарованного так, чтобы летать вокруг Марии, пуская из пасти конфетти).

Своё посещение магазина волшебных палочек Маша запомнила надолго. Высокие стеллажи были заполнены деревянными и бумажными коробочками до самого потолка. На каких-то коробочках уже скопилась пыль десятилетий, какие-то были уже потрёпаны от того, что их часто доставали. Маша завороженно смотрела на то, как продавец с крючковатым носом (видимо именно его отнюдь не римский профиль и фамилия была на вывеске "Грегорович"), любовно проходился пальцами по коробкам, что-то прикидывая для себя, поглядывая на Марию, прятавшуюся за выцветшую мантию отца. Мужчина вновь деловито отвернулся, и Мария выждала момент, чтобы стянуть с прилавка приглянувшуюся ей золотистую статуэтку совы, но тут же поставила её на место, увидев полный укоризны взгляд отца, покачавшего отрицательно головой. Судя по всему, уважение Штефана (да и всей их общины, как узнала Мария позже) к подобному ремеслу, оберегало Грегоровича от таких убытков.
- Что-ж... Попробуем вот эту... - маг протянул девочке волшебную палочку, внимательно приглядываясь к Марии. - Акация, шерсть единорога, средняя хлёсткость - палочка оставалась безжизненной в руке цыганки, даже когда она, нахмурившись, попыталась повторить движение палочки отца, превратившего этим утром чашку в керамического гриндилоу, тут же попытавшегося оттяпать ему палец.
Волшебник покачал головой, забирая палочку из рук девочки - видимо нет, слишком серьёзная для неё - Мария закусила губу, с ужасом подумав, а что будет, если ни одна палочка ей не подойдёт?
-Тогда.... вот эту. - пальцы волшебника замерли над потрёпанной коробкой, доставая её бережливо и любовно, передавая палочку с такой аккуратностью, словно она была его любимицей - Виноградная лоза, перо диринара..  Поводи палочкой, Мария.- Маша задумалась на миг, и провела палочкой вверх, вздрогнув всем телом от того, как раздался хлопок, а волосы на голове Марии встали дыбом и зашевелились, будто она была чёртовой горегубкой. Отец рассмеялся, забирая палочку из рук дочери, приглаживая её волосы, а Грегорович пробормотал себе что-то под нос, возвращая палочку на место, замирая на миг. - Да вот же она! Как же я сразу не сообразил!- его лицо словно озарилось светом и губы сами расползлись в широкой улыбке, и он вытащил бумажную коробочку с нижней полки, любовно сдув с неё слой пыли, которая заставила Марию громко чихнуть.
- Рябиновое дерево, сердцевина - чешуя рунеспура со 'средней' головы - волшебник сделал акцент на "средней" и снова посмотрел на Штефана, довольно ему улыбнувшись - вновь за неё благодарствую, Штефан, чудеснейший компонент, чудеснейший...
Маша боязливо взяла в руки палочку, почувствовав, как она словно источает тепло - подходит мечтательным натурам и странникам - девочка чувствовала, словно комната наполняется светом и теплом, становясь больше в размерах, а по венам струится чистая магия, заставляя девочку чувствовать себя едва ли не окрылённой. - О да, я не прогадал, вам нужна именно она.
Маша подняла на мужчину глаза, и впервые ему улыбнулась, почувствовав, что наконец-то у неё появилось что-то совершенно своё.

- Представь себе свой самый счастливый момент, Мирела - папа любил называть её на цыганский манер Мирелой, не смотря на то, что мама дала ей совершенно благозвучное итальянское имя - Мария Летиция - закрой глаза и воссоздай его до самой последней мелочи в своей голове, звука и даже запаха. - отцовский голос звучал завораживающе и успокаивающе, словно вводя в транс. Девочка послушно закрыла глаза, позволяя воспоминанию самому выплыть на поверхность, расстилаясь под веками: горьковатый запах сладкой ваты, которую отец позволял Марии есть без ограничения, лучи жёлтого августовского солнца, щекотавшие круглые детские щёки, босоножки с застёжками в виде бабочек на перемазанных в пыли и траве ногах, сильные папины плечи, на которых гордо восседала шестилетняя Маша, надменно и уверенно глядя сверху на весь мир. В этом разноцветном ворохе разнообразнейших людей маггловской ярмарки они не привлекали к себе слишком много внимания - всё внимание на себя перетягивали акробаты, жонглёры, шпагоглотатели. Мама, в своём самом странном наряде, обвешанная бусами и с платком, расшитым монетками, читавшая желающим по руке и гадавшая на картах таро, лишь укоризненно покачала головой, завидев нечёсаную дочь в жёлтом платье на плечах у отца, уплетавшую явно не первый шарик сахарной ваты - в липкой, поблёскивающей на солнце бриллиантами сахарной нити руки Марии были вымазаны по самые локти.
- Произнеси заклинание, Мирела. - отцовский голос словно подталкивал Марию в спину, заставляя сделать последний шаг и в этой неге воспоминаний само с собой с губ сорвалось - Экспекто Патронум.

Палочка едва ощутимо завибрировала в руках, и Маша облизнула губы в нетерпении, открывая глаза. После всех этих бесчисленных тренировок, она так долго хотела и мечтала, чтобы её патронусом была Венгерская Хвосторога или Опаловоглазый антипод, ну или в крайнем случае холёный, огромный Нунду, но каково же было её разочарование, когда струйка сизого дыма сформировалась в... нюхля!
- Нюхль.. отец, ты только посмотри, у неё Нюхль!! - Лука смеялся во всё горло, показывая пальцем на сестру, и задумчиво плавающее вокруг неё облачко-нюхля, а Эмилиан вторил старшему брату, так же громко заходясь смехом, словно пытаясь ему угодить.
В глазах Маши стояли слёзы, и, отпихнув Эмиля с силой в сторону, она собралась убежать к матери, как тут же оказалась пойманной в объятия отца. Штефан взял дочь на руки, целуя заботливо в лоб и ободряюще улыбаясь. - Не расстраивайся, Мирела. - Эмиль и Лука в этот момент корчили Маше рожи, пародируя её патронуса, уже успевшего рассеяться сизой дымкой - сила патронуса заключается не в его форме. Ведь даже маленькая мышка смогла прогнать тучу дементоров.. - отец напомнил о сказке, которую давным давно рассказывал детям, и Мария доверчиво посмотрела в чёрные как ночь глаза отца - папа не стал бы ей врать.

Свадьбы в любой цыганской общине, даже маггловской, всегда были вопросом крайне важным, являясь своеобразным делом чести для обеих семей. По давней традиции, зародившейся много веков назад (папа шутил, что это случилось ещё во времена молодости самого Мерлина), Мария была посватана едва ли не с рождения, о чём возвещала особая монетка, подвешенная над её кроватью, принесённая сватами её будущего мужа. В детстве девочка безумно ею гордилась и даже какое-то время носила как украшение на своей шее, гордо выхаживая перед другими девчонками во дворе, пока к тем тоже не зачастили сваты.

Время бежало неумолимо быстро. Казалось, ещё вчера они с отцом выбирали волшебную палочку, а сегодня уже прилетела сова с известием от семьи будущего мужа: свадьбе быть в августе. Но чем больше становился мир вокруг Марии, тем меньше ей хотелось связывать себя узами брака, особенно с кем-то, кого она видела от силы пару раз в жизни. Мама улыбалась ей грустной улыбкой каждый раз, стоило двенадцатилетней Марии завести об этом разговор, отец же искренне недоумевал и не понимал её переживаний. Традиция подобных браков была заложена много веков назад и, по мнению Штефана, давала хорошие плоды - большинство семей имело до десяти детей, а уж о таком понятии как "развод" в их общине даже не слышали. Брак, связанный клятвами, что были даны при всей родне, могла расторгнуть только смерть.

Но отцу было легко судить - суженая самого Штефана умерла от брюшного тифа много лет назад, опечалив его и всю семью до глубины души, но тем же самым развязав мужчине руки. Не связанный ни с кем более обещаниями, отец женился на Флорентине - дочери почтенного итальянского целителя из Генуи, вскружив ей голову рассказами о свободе, путешествиях и вечной любви. Тина убежала со Штефаном без оглядки, и казалось, что их любовь суждена жить вечно. Лишь иногда, когда усталость дня давала о себе знать, Мария видела, как мать смотрит куда-то вдаль, взглядом, полным горькой печали и ностальгии.

Родительский брак, всегда казавшийся невероятно крепким, порой трещал по швам. Мать, гордая итальянка, чей род насчитывал уже несколько поколений достойных волшебников, даже спустя многие годы не могла привыкнуть к своему вынужденному низкому положению и необходимости притворяться ясновидящей на маггловских ярмарках. Дара предвидения у матери не было отродясь, однако она без труда читала людей, словно открытые книги - достаточно было лишь мимолётного взгляда, точно подмечавшего все детали, и портрет человека, его мыслей, тревог, надежд и желаний, был готов в голове женщины. Порой Марии думалось, что не сбеги Флора с отцом, из неё бы вышел прекрасный аврор.

Пару раз Мария даже помышляла сбежать из дома, терзаемая бунтарскими мыслями о свободе, ждущих её где-то драконах и нескончаемых приключениях, однако обречь свою семью на подобный позор не позволяла любовь к родителям, поэтому, как только подошёл срок, после своего тринадцатилетия, Мария послушно вышла замуж.

Цино, вытянувшийся и возмужавший за прошедшие годы, вызывал среди подружек Марии восторженные перешёптывания, а у самой невесты - неконтролируемые приступы паники. В его глазах цвета дёгтя было что-то опасное, чужое, и стоило Цино прикоснуться к ней - девушка вздрагивала всем телом. Перед глазами стояла просившая подаяния блаженная, которую они недавно видели на рынке к северу от Будапешта. Местные цыганки поговаривали, что её муж не только бьёт её, но даже отобрал волшебную палочку, сведя своей тиранией с ума. Эти рассказы заставляли Марию лишь сильнее сжимать палочку пальцами, цепенея от ужаса, стоило только Цино зайти в одну с ней комнату.

Всю свадебную суету девушка помнит смазано - ей всё время казалось, что она наблюдает за происходящим со стороны, словно являясь случайным свидетелем собственной жизни. Единственным светлым пятном всего этого матримониального фарса оказался подарок Цино своей невесте, совершенно необязательный, но безусловно вызвавший шквал одобрительных аплодисментов. В большой коробке, принесённой Цино и его отцом и поставленной к ногам Марии, спал маленький котёнок жмыра, свернувшись уютной баранкой, смешно пряча свой нос в густой тёмно-серый мех. Девушка замерла от неожиданности, задержав дыхание, и спустя миг подняла его на руки, счастливо улыбаясь, когда тот недовольно зевнул, демонстрируя окружающим острые, но наверняка ещё молочные клыки, и взглянул на свою новую хозяйку немигающим взглядом янтарных глаз.

Спустя с десяток песен и танцев Цино взял Марию под руку, под одобрительное улюлюканье гостей выводя из общего зала в спальню, захлопывая за ними двери, оставаясь с теперь уже женой наедине. Мария опустила голову, развязывая своё простое белое платье, расшитое маками умелыми руками матери, позволяя ему лужицей упасть к ногам, открывая взгляду Цино худое, нескладное девичье тело, и поспешно легла на кровать, зажмуривая глаза, чувствуя, как сердце бьётся в груди набатом. Холодный воздух комнаты бесстыдно лизал чувствительную кожу, тут же покрывшуюся мурашками, а песни гостей за дверью казались заупокойными песнопениями.
Юноша медлил, разглядывая свою невесту, мучительно закусившую губу в ожидании первого соития (из рассказов уже замужних подруг Мария знала, что ожидать стоит только лишь боли и стыда). Когда он опустился рядом, девушка ожидала чего угодно, но не мягкого, осторожного касания губ, согревших лёгким поцелуем её висок. Цино сел на постели, направив палочку на свою ладонь, и едва слышно что-то прошептал, а спустя пару секунд, Мария почувствовала, как по бедру потекли горячие капли. Распахнув глаза, она увидела капли крови мужа на своей коже и белоснежном хлопке постели, стекавшие с его разрезанной ладони. Она непонимающе подняла на него свои глаза, натолкнувшись взглядом на мягкую улыбку и столь необычно тёплый взгляд.
- Мы ещё успеем. Когда ты будешь готова и захочешь меня сама. - слова, сорвавшиеся с губ мужа впечатались, казалось, в её сознание, заставляя сердце замереть на высокой ноте. Неуверенно кивнув Цино в ответ, Мария тут же потянулась за своей палочкой, бормоча под нос заживляющее заклинание, жалея, что рядом нет отцовского саквояжа с зельями - ни одно заклинание не было так эффективно, как его заживляющий элексир. Когда рана затянулась до белёсого шрама, пересекшего линию жизни надвое, Мария коснулась отметины губами. Так всегда делала мама, стоило кому-нибудь из детей Караджиале рассечь коленку, порезаться или поставить болезненный синяк. Резкий выдох мужа заставил Марию поднять на него глаза - в чёрных, как антрацит, глазах читалось удивление и какое-то своеобразное волнение.
- Чтобы не болело. - пояснила девушка, опустив глаза.
- Чтобы не болело... - повторил юноша, выдыхая и притягивая к себе жену, устраивая её голову на своём плече, собираясь с силами, чтобы выйти к гостям с традиционными доказательствами чистоты невесты, скрепляя их брак спасительной ложью.

Сколько Мария себя помнит, отец всегда был эксцентричным, даже по меркам магического мира. Он мог неделями пропадать в горах, выслеживая с дядей Ионом диких гиппогрифов, чтобы затем втридорога продать их перья производителям волшебных палочек, развести целое стало лунотелят ради удобрения, так ценимого в магической ботанике, или пригнать выводок ишак ради их кожи. Штефан, уже из более благородных побуждений, запросто мог притащить домой и выходить раненного джарви, научившего Марию с братьями таким словечкам и выражениям, что мама ещё долго швырялась в отца проклятиями и сглазами, крича на весь табор, что он портит её детей. Рваные раны, оставленные кусачим зверьком на руках и ногах отца, девушке пришлось залечивать тайком от матери - Флорентина была совершенно непреклонна в своём гневе.

Но самой большой страстью отца были, безусловно, драконы. Он мог часами рассказывать о разных породах драконов, часть из которых ему довелось увидеть воочию, часть - лишь на иллюстрациях в магических справочниках. Когда отец говорил о них, Мария могла поклясться, на дне зрачков полыхало самое настоящее драконье пламя, а от волнения у него начинал дрожать голос. Неудивительно, что после такого поголовно все дети Караджиале хотели стать драконологами, но поняв тщетность подобных надежд, хотя бы подпольно разводить драконов, подобно тому как отец разводил фестралов.

Однажды отец с Ионом пропали на месяц. Табор, вместо положенных двух недель простоял на одном месте целый месяц, сумев привлечь внимание маглов даже не смотря на все маглоотталкивающие и дезиллюминационные чары, что это практически вылилось в конфликт. Подросшие братья, несмотря на увещевания матери, вместе с ещё парой мальчишек Иона, умудрились встрять в драку, да так, что затем их разыскивали разъярённые отцы побитых маггловских ребят.

Сухой западный ветер пах неприятностями, гоняя пожелтевшие листья Хоя-Бачу по запревшей траве, когда на горизонте появились две фигуры в запыленных плащах. Отец и Ион весьма истощали за время своего длительного отсутствия, а под глазами обоих залегли тёмные, почти чёрные тени. Мария тогда проплакала всю ночь - лицо отца казалось измождённым лицом чужака, покрытым ссадинами и запёкшейся кровью, но никак не лицом родного человека. Наутро отоспавшийся и отъевшийся отец показал им свою драгоценную добычу - несколько ещё совсем мелких, размером едва ли превосходящих куриные, яиц перуанского змеезуба. Яйца были холодными на ощупь, с красивой медной скорлупой, покрытой тонкими чёрными разводами, словно трещинами. Тогда они казались Марии практически драгоценными камнями, блестевшими в свете камина.

Следующие недели отец проводил в "курятнике" - так пренебрежительно Флора называла специальную повозку, что отец соорудил для драконьей кладки и гордо именовал драконьим закутком. Штефан отлучался по сто раз на дню проверить температуру яиц, прыгая, как мальчишка, каждый раз, как ему казалось, он слышал треск скорлупы. Жить с отцом становилось сложнее с каждым днём - он запросто мог провести весь день, убаюкивая кладку, по ночам что-то без конца бормотал во сне, а день, когда из неё наконец вылупились драконы, девушка не забудет никогда. Ей пришлось разделить горечь этого дня с матерью - отец так сильно не радовался даже рождению своей младшей дочери Лауры. Все тяготы помощи малышке и недавно разродившейся и ещё не окрепшей матери легли на плечи Марии, которая к тому времени уже сама носила под сердцем ребёнка, будучи практически на сносях.

Беда не заставила себя долго ждать. Агата и Томаш, всегда радовавшие глаз своим детским задором и смехом, слегли вечером с температурой, а к утру уже покрылись ужасной зелёно-фиолетовой сыпью, приведшей мать в абсолютный ужас - будучи дочерью целителя, она весьма неплохо разбиралась в симптомах. Спустя всего пару дней ещё пять детей общины слегло с теми же симптомами, а к концу недели жертвой заразы стали двадцать пять человек, включая мать Марии. Цино, сообразивший быстрее многих, что к чему, практически силой запер жену дома, опасаясь заразы, и лишь по обрывочным рассказам мужа девушка знала, что Ион послал своего патронуса в соседний табор, прося о помощи.

Противодраконья сыворотка прибыла поздно - у большинства заболевших кожа уже стала болотно-зелёного цвета, и последние силы покидали многих из них. Мария металась по дому, сходя с ума взаперти, не в силах помочь родным людям, каждый раз проклиная мужа, что решительно не пускал её наружу.

Всё кончилось быстро - Мария проснулась от истошных криков и запаха гари. Выйдя на улицу босая и в одной сорочке, она тут же почувствовала кожей жар, доносившийся со склона - зачарованный лес пылал, треща в предсмертной агонии. Люди носились вокруг, и в этом хаосе девушка пыталась найти свою семью.

Родительская повозка стояла ближе всего к лесу, и первое, что смогла разглядеть оцепеневшая от ужаса девушка - отца, стоявшего перед домом на коленях, державшего Лауру в руках и убаюкивавшего её так, словно это не пламя полыхало в паре десятков метров от них, а солнечный блик. Мария кинулась к Штефану, дёргая того за плечо, и тут же отшатнулась, словно пьяная - отец не убаюкивал сестру, он, совершенно обезумев, выл как раненое животное леденящим душу воем, держа свою мёртвую дочь на руках - слабый детский организм не пережил заразы, и маленькое, хрупкое тело сестры уже успело задеревенеть, стеклянным взглядом карих глаз навеки обречённое смотреть в холодную пустоту ночи.
Мария кинулась в дом - там наверняка всё ещё оставались Томаш и Агата. Голоса старших братьев Мария слышала вдалеке - кажется, они пытались потушить чью-то загоревшуюся повозку.

В темноте родительского дома Мария зажгла Люмос, тут же затыкая нос рукой от ужасного смрада, что висел в воздухе густым гноем, и тут же почувствовала, как внутренности словно вывернуло наружу. На родительской кровати, обнимаясь, лежали бездыханные Флора с Агатой, а Томаш заходился в предсмертном хрипе, глядя на старшую сестру тускнеющим взглядом - Мария была готова поклясться, что чувствовала кожей, как последняя искра жизни почти покинула измученное тело Тома. Схватив его на руки, девушка выбежала на улицу, моля о помощи, но её крик утонул в мешанине других. Сырая земля, на которую Мария положила брата, тогда показалась ей мягче пуха. Девушка старательно пыталась припомнить все заклинания, которыми можно было помочь, они сыпались с губ без остановки, а палочка танцевала в руках безумный танец, всполохами заклятий освещая лицо Тома, так же, как и Лаура, глядевшего без страха в небо, но ничего не происходило - ужасные язвы и волдыри не затягивались, и лишь когда какая-то сила рванула Марию вверх, заставляя прийти в себя отрезвляющей вспышкой боли, девушка смогла разобрать слова мужа:
- Он мёртв, Мари, ты ему не поможешь!
Смысл слов Цино доходил, словно через несколько барьеров заглушающих заклинаний - Мария смотрела на него непонимающим взглядом, дрожа всем телом от полного бессилия, чувствуя, как подкашиваются ноги, а окружающий мир уменьшается до крохотной точки, исчезая по спирали в пустоту.

Когда девушка пришла в себя, вокруг было совершенно тихо. Ей казалось, что она слышит даже то, как кровь бежит по собственным венам, но сил подняться не было. Муж зашёл в комнату спустя всего пару минут - явно поставив какое-то сигнальное заклинание на её пробуждение. Цино провёл пальцами по её скуле и внезапно разрыдался, как мальчишка, пряча своё лицо в ладонях. Мария попыталась сесть на кровати, тут же почувствовав, что нечто в ней изменилось - быстрый взгляд вниз, и по телу прошлась ледяная волна ужаса.
- Где мой ребёнок, Цино? Где мой ребёнок!?! - вместо ответа муж помотал головой, тут же прижимая к себе девушку с такой силой, от которой жалобно затрещали кости, но даже этого было мало, чтобы остановить тот взрыв сверхновой, который произошёл в её голове от осознания случившегося. В комнату вошёл кто-то ещё (сквозь пелену слёз было не разобрать ни голоса, ни лица), и спустя пару мгновений всё снова погрузилось во мрак.

Следующие несколько недель девушка помним с трудом - день сменялся днём, ночь ночью. Мария просыпалась, выпивала зелья, которые приносил ей Цино, и практически сразу проваливалась в сон без снов, перемежавшийся редкими попытками мужа заставить её поесть или заговорить. Когда спустя долгие месяцы восстановления девушка спросила, что же случилось той роковой ночью, муж затянулся сигаретой и в бессильной ярости ударил по двери.

Ион, обнаруживший свою младшую дочь мёртвой, совершенно обезумел от горя. Чёртовы драконы, ради которых они с братом добирались на край света и несколько раз чуть не лишились жизни (так сильно Штефану хотелось разводить настоящих драконов), забрали его родную кровь, и потому, в порыве ярости, дядя ринулся в леc к "драконьему загону" и поджёг драконий закуток Адским Пламенем. Цино говорил, что Ион смеялся совершенно безумным смехом, когда братья Караджиале оттаскивали его к стоянке. Адское пламя разгоралось и распространялось слишком быстро, плотоядной змеёй сжирая предложенное ему угощение: зачарованный лес, повозку и прежде всего четырёх молодых драконов, истошно кричавших в ужасе, когда языки пламени слизывали их крепкую, бронированную чешую словно йоркширский пудинг, треща их костями, словно те были сухими деревяшками. Где-то на задворках одурманенной успокоительными зельями памяти, девушка помнила их отчаянный крик - слишком жестокая смерть даже для тех, кто стал причиной смерти очень многих.
Когда огонь перекинулся на ближайшие повозки, многие из заболевших были уже мертвы, в основном те, кто был слишком слаб, чтобы пережить заразу - малые дети, старики, а так же мать Марии, ещё не окрепшая после недавних родов. К тому времени как Цино нашёл жену, из большой семьи Караджиале оставались лишь пятеро вместо девяти.

Девушка выдохнула, проводя пальцами по своему животу, поднимая пустые, выцветшие глаза на мужа с немым вопросом на губах - Анджело. Я назвал его Анджело. Подумал, что так будет... правильно.
Мария кивнула, опускаясь обратно на кровать, чувствуя, словно превратилась в дементора - в груди больше не билось сердце, душа была выкорчевана с корнем, и от неё осталась лишь  пустая телесная оболочка. Пожалуй, если бы в тот миг смеркут опустился на неё своим смертельным саваном, она бы приняла его спасительные объятия с благодарностью.

После ужасающих событий 1914 года семья Караджиале развалилась - отец, лишившийся рассудка от чувства вины, сжиравшего его заживо изнутри, практически не узнавал своих детей, и, казалось, не вполне осознавал происходящее, бормоча бессвязную бессмыслицу себе под нос. Старшие братья, потерявшие свои семьи в ту ночь в адском огне и лихорадке драконьей оспы, ушли на фронт, даже не попрощавшись, словно виня всех за случившееся. Мария провела долгие месяцы в практически кататонии, не находя в себе сил даже встать с кровати или ответить мужу, который изо всех сил пытался вырвать девушку из непроглядной тьмы безразличия. А на плечи четырнадцатилетнего Марко легла ответственность за отца, по сути сделав его главой семьи Караджиале.

Когда их табор проезжал привычным маршрутом мимо Хоя-Бачу, из зачарованного леса, встречавшего кочевников чёрными пиками обгоревших мёртвых деревьев, то и дело появлялись дементоры - отец рассказывал, что они, подобно грибам, растут на земле, обагрённой человеческой кровью, страданиями и болью. Несколько из них вились, подобно воронам над медленно идущими повозками, то и дело пикируя вниз, пытаясь выцепить хоть одну жертву.
Мария взглянула вверх, видя, как один из них устремился к ней вниз, и тут же подняла палочку отточенным движением, пытаясь сконцентрироваться хоть на обрывке счастливого воспоминания, но из палочки вырвалась только тусклая струйка невнятного дыма. Дементор приблизился к лицу женщины, обдавая её запахом мертвечины, и медлил, словно выжидая, спустя мгновение ринувшись дальше, тут же сталкиваясь в воздухе с тигром, патронусом Цино. Когда муж подошёл к Марии, она смеялась, пряча лицо в ладонях, с которых капали слёзы.

В день, когда Мария сказала мужу о своём решении вопреки всем традициям и устоям уйти из табора, он лишь обречённо выдохнул, покачав головой и прикуривая себе очередную сигарету (дурацкая привычка, перенятая им у какого-то маггловского подельника), ведь решение жены не стало для него громом среди ясного неба.
Отпускать Марию Цино было, наверное, невероятно тяжело. Девушка избегала смотреть мужу в глаза и отворачивала лицо всякий раз, когда он пытался ласково коснуться пальцами её щеки, словно на дне души боясь, что он сможет убедить её остаться. Раны, оставленные в душей пережитой утратой, хоть и затянулись рубцовой тканью, продолжали кровоточить изнутри. Месяц за месяцем Марию преследовали то видения улыбавшейся ей мягкой улыбкой матери, из уголков глаз и губ которой начинала сочиться чёрная кровь. То во снах она видела Агату и Томаша, игравших с подросшей Лаурой, которая на ещё плохо ходящих ногах пыталась поспеть за лукотрусом, и эту весеннюю идиллию сметало Адское пламя. Спустя многие месяцы она всё ещё просыпалась от собственного крика, в холодном поту, практически осязая кожей жар пламени, выжигавшего Анджело из её нутра, вынужденная спать отдельно от мужа, с десятком заглушающих заклинаний, наложенных на стены, двери и окна комнаты.

Мария ушла на рассвете, когда на горизонте ещё только поднималось алое зарево. Обручальное кольцо было оставлено на столе вместе с запиской, написанной неровным почерком: "Постарайся быть счастлив". Из вещей были взяты только любимая куртка Цино, которую он так часто заботливо накидывал жене на плечи, бабушкин фамильный гримуар с заклинаниями и зельями, секрет которых передавался поколениями по женской линии, да жмыр Никс, упрямо следовавший за хозяйкой, невзирая на её тщетные попытки его запереть и оставить с Цино.

За дальнейшие годы Мари изрядно помоталась по Европе, связываясь с компаниями, водиться с которыми не пристало ни одной мало-мальски приличной девушке. Тут ей пригодились все её былые навыки, на которые наслоились новые, полностью соответствовавшие её маргинальному кругу. Волшебница не чуралась никакой работы, вызываясь на любые дела и задания, которые подворачивались под руку - от грабежа волшебного банка, из которого она с подельниками едва унесла ноги, заканчивая кражами редких артефактов - защита у Румынского министерства магии была совсем ни к чёрту. Её долголетний партнёр порой даже говорил, что ему кажется, словно Мари нарочно ищет смерти, даже не осознавая, насколько он прав. Спустя много лет подобной жизни, где каждая вылазка могла оказаться последней, а каждый день казался прожитым взаймы, Мария нашла некоторую гармонию в себе.
Тело уже не девушки, женщины, было покрыто десятком разнообразных шрамов, словно составлявших карту её пути, и с каждым следующим ранением, с каждым мучительным заклятием, терзавшим её тело, она словно чувствовала очищение, как груз вины и боли хоть на время спадал с плеч.

Сова деловито постучала клювом в окно дешёвого мотеля, в котором пиво в открытую разбавляли водой, а сегодняшний суп-гуляш наверняка был вчерашним парджоале. Волшебница нехотя махнула палочкой, открывая окно и забирая у птицы, не получившей свою оплату и недовольно пытавшейся клюнуть её за руку, письмо (казённый штамп и дешёвая бумага - зачем платить принесшей дурную весть?).
Формальный язык письма возвещал о том, что не далее как с несколько недель назад Марко Караджиале был арестован за попытку провезти громовую птицу (и где только достал?) во Францию. Чем это грозило брату, Мари знала прекрасно - за время своей деятельности она неплохо изучила вопрос преступлений и наказаний, а потому спустя один портал и с десяток каминов (она всё ещё плохо ориентировалась в Марселе), она добралась до местного отделения аврората.
- Где я могу найти мсье... - женщина кинула быстрый взгляд в письмо - Крума? - французский Мари был ужасен, даже не смотря на почти год, проведённый в Париже. Посыльный, а судя по округлившимся глазам и полному недоумению, написанному на лице - это был именно он, лишь неопределённо пожал плечами, пробормотав невнятное извинение, как их разговор прервал громкий, глубокий голос, заставивший ведьму вздрогнуть, оборачиваясь.
- Поздравляю, вы его нашли. Видимо, вы - Марья Караджале.. - ведьма поморщилась от того, как голос исковеркал имя и фамилию (Мария вновь пользовалась девичьей, решив не бросать тень на имя и честь мужа своими деяниями), и повернулась на раздражающий звук, одаривая высокого, мрачного мужчину одной из своих самых лучезарных улыбок.

Спустя пару дней нервных переговоров, целью которых, как оказалось, было не справедливое наказание попавшемуся на особо опасной контрабанде брату, а вербовка цыганки, Мария получила от Крама обещанное.
- Вот документы на освобождение твоего брата, - тонкая папка, в ней лишь один свиток с коротким текстом соглашения и размашистая подпись Крама под ним, гарантировавшая брату свободу (Мария пошла бы на куда большее, чтобы вызволить Марко из заключения и не позволить ему попасть в Азкабан, но аврору не следовало об этом знать). - Будешь на меня работать?
Как будто у меня есть выбор - подумалось цыганке на миг, и с губ тут же слетело лживое - Конечно, легко. Почему бы нет?.
Крам был не из тех, кого легко водить за нос, и тут же почуял подвох - Не лги мне, - мужчина навис над Марией, словно мантикора над жертвой перед смертельным прыжком - ты хочешь воспользоваться первой возможностью, чтобы сбежать. - возможно Крам был легилиментом, но хорошо это скрывал. Хоть Мари и пыталась выглядеть оскорблённой невинностью, подобная тактика с болгарином была провальной. Он не только предугадывал направление её мыслей, но и прошипел в лицо угрозу, которая отнюдь не показалась ей пустым звуком.

Мария не думала, что у её бренного существования может появиться смысл. Сначала все вылазки сопровождались ядовитыми шпильками в адрес Крама и всей его команды, от которой Мария отличалась так же сильно, как щебень отличается от драгоценных камней. Она доводила изысканную и благочестивую Агейп до ужаса своими плебейскими манерами, Бланко боялся оставлять свой кабинет открытым, уже за первую неделю недосчитавшись пары артефактов (хотя когда Мари останавливали закрытые двери и защитные заклинания?), Крам же, казалось, с сотню раз пожалел о своём решении, вступая с Мари в перепалку на обсуждении каждой из запланированных миссий. Но уже к концу первого года их вынужденного сотрудничества она была готова без особых раздумий убить за любого из них. Команда под натиском проблем и врагов только крепла, постепенно превращаясь для цыганки во вторую семью.