Гермиона держала Хьюго, уже с битый час покачивая сына успокаивающе в руках, прижимая нежно и аккуратно к себе, именно так как советовала и учила её сердобольная Молли Уизли, воспитавшая семерых прекрасных детей и целую армию внуков. Молли была в вопросах воспитания детей непререкаемым авторитетом у всех своих невесток без исключения, и частенько приговаривала на жалобы Флёр, Одри или самой Гермионы, на бесконечный, оглушающий детский плач - "как только почувствует твоё материнское тепло и стук сердца, сразу успокоится, вот увидишь, дорогуша".   [nick]Hermione Granger[/nick]
Тепла в Гермионе было предостаточно, да и сердце билось настоящей, не вынужденной или искусственной любовью к такому маленькому и хрупкому, беспомощному сыну, который, к сожалению, сейчас в её руках больше напоминал выдернутую из горшка, разьярённую молодую мандрагору, замолкая лишь на короткие передышки, нужные, чтобы набрать в свою маленькую, бледную младенческую грудь побольше воздуха и снова залиться сиреной. Пульсирующая боль не проходящей от недосыпов и усталости, мигрени в висках уже стала привычным фоном будней, и Грейнджер научилась воспринимать её как нечто обыденное, но сейчас, от детского крика на высоких нотах, она заставляла волшебницу почувствовать себя так, словно вместо головы у неё была консервная банка, которую с противным скрежетом, грубо и неаккуратно вскрывали ржавым ножом.

Когда, спустя несколько простых и безопасных для малыша, диагностических заклинаний, которым её научили в Мунго на курсах юных матерей ещё тогда, когда она ждала Розу, а так же массажа животика от возможных коликов, долгих уговоров самым сладким и заискивающим тоном, Хьюго наконец то ли сдался, то ли окончательно выбился из сил, Гермиона была готова завыть сама. Теперь же, когда сын мирно посапывал в кроватке, прооравшись вволю и наевшись до отвала, наконец то похожий на ангелочка с рождественской открытки, а не крикливое исчадие ада, Гермиона обессиленно сидела у детской кровати в тишине, прерываемой лишь его неровным посапыванием, совершенно не находя в себе сил заняться домашними делами или вовсе, пошевелиться.

Спустя короткий миг, когда она убедилась, что богатырский сон сына не прервётся через пару минут, она поднялась с пола, окинув мрачным взглядом своё отражение в полированной до зеркального блеска дверце шкафе. Гермиона знала, что у неё есть всего пара часов для условной жизни, чтобы наконец съесть уже много часов как остывший и заветрившийся на воздухе завтрак, наложить на себя очищающие чары, ведь полноценный душ она сможет принять только вечером, и, если останутся силы, постараться сделать хоть что-то съедобное на ужин, чтобы Рональд, который придёт из аврората около восьми вечера, в очередной раз не заказывал домой китайскую еду на вынос, незаметно от жены поджав губы недовольно, ведь за годы их брака он был вынужден освоить маггловский телефон, и знал каково на вкус каждое из блюд пятидесяти девяти ресторанов, находившихся в радиусе двух миль от их дома.

Стоило только Гермионе выйти на цыпочках из детской комнаты и завязать волосы в хвост, как в дверь раздался деликатный стук, не слишком громкий, чтобы не разбудить только уснувшего сына, но чёткий, чтобы дать волшебнице знать, что на пороге гости. Причём так стучать могли только близкие люди, знавшие наверняка, к кому пришли в гости. Им с Роном совсем недавно пришлось отключить свой камин от каминной сети, чтобы Роза, считавшая всё, что лежит вне досягаемости её загребущих рук, личной целью, не пропала неизвестно где, ведь чашку с летучим порохом пришлось отбирать у неё уже не один раз, а повторять всё за взрослыми было её новым увлечением.

На пороге стоял Гарри, видимо решивший навестить подругу в свой выходной, чем вызвал на бледном, измождённом бессонными ночами лице волшебницы вымученную улыбку.
- Ох, Гарри... Я не ждала гостей... Проходи. - Гермиона отступает назад, приглашая друга жестом зайти, и плотно закрывает за ним дверь, не позволяя ноябрьскому холодному ветру занести стужу в тёплый дом.
- Извини за беспорядок - дом Гермионы, обычно педантичной и опрятной, напоминал поле боя, ведь ни один его угол не был свободным - везде валялись детские рисунки, предметы одежды - от пелёнок и носков, до пустых бутылочек и зачарованных игрушек, на каждую из которых Грейнджер пришлось наложить Silencio.

Гермиона уже собралась было обнять друга, как заметила, что майка, в которую она была одета, покрыта пятнами отрыгнутого молока, и выглядела мягко говоря крайне непрезентабельно. Волшебница стушевалась, отступая назад и заправляя выбившуюся прядку за ухо.
- Ох, прости... Я сейчас. - Гермиона указала палочкой на диван, проводя ею в воздухе, заклинанием убирая наваленные на него вещи в сторону, расчищая его от одежды, требующей глажки и мягких игрушек, освобождая на нём место для своего друга.
- Дай мне минуту, чувствуй себя как дома.. - Гермиона скрылась за дверью гардеробной, переделанной из кладовой, и спустя миг вернулась в гостиную комнату, заставляя Гарри засмеяться в голос, стоило только другу завидеть помятую, белую майку, с  вышитой на ней розовыми нитками надписью "Амбридж меня заставила"*, в окружении умильных котят, играющих с клубками.
- Да, Кингсли помнит о моей любви к Долорес, и подумал, что это будет.. смешно. - искренняя улыбка и смех Гарри стоили минутного позора.

__________________________________
* - "Satan made me do it."