ЛЮДИ ВСЕГДА ТРЕБУЮТ ПРАВДЫ, НО ОНА РЕДКО ПРИХОДИТСЯ ИМ ПО ВКУСУ.

Лилит шесть и её мир невероятно прост и безумно прекрасен.
Он огромен, захватывающ и необъятен, полон такой острой красоты, от которой, кажется, даже саднит зрачки, и, засыпая каждую ночь в своей постели, девчушка не может скорей дождаться утра, чтобы исследовать его дальше.

Скрип крыльца у входной двери, запах прелой травы и хрустящий шелест сухих листьев - то, что Лилит ярче всего помнит о родительском доме. Сам дом находился вне черты города Мун, расположившись на большой, всегда хорошо освещаемой солнцем опушке леса, к которой вела только одна разбитая дождями глинистая дорога. Их дом стоял рядом с несколькими другими такими же, словно являясь частью чего-то целого. В их маленьком посёлке было не слишком людно и некоторые из домов долго пустовали, ведь, как говорила мама, их бывшие соседи подались "за лучшей жизнью". Лилит никогда не понимала, что именно она имеет в виду, ведь окружавший её мир был настолько прекрасен, что никакой лучшей жизни и быт не могло, поэтому только лишь когда ей стукнуло двенадцать, она осознала насколько на самом деле удалённым и скучным был их посёлок, чем-то напоминавший ей американский "город-призрак", заброшенный и опустевший после золотой лихорадки.

Единственными другими "детьми" в посёлке были двое её братьев - Хэнк и Адам, на шестнадцать и десять лет старше самой Лилит, а так же дети миссис Клейтон, правда её близнецы были совсем маленькими, поэтому в те редкие моменты, когда её просили с ними поиграть или за ними присмотреть, Лилит было откровенно скучно. А потому, не зная иной жизни и будучи с раннего детства, девочка была предоставлена сама себе, она находила  спасение от скуки в книгах и рисовании, пока мать занималась домашними делами, а отец охотился или же изредка выбирался в город по делам. Обучением дочери Виктория так же занималась сама, а потому со сверстниками Лилит удавалось пообщаться только в те редкие вылазки в город, когда родители брали её с собой, взяв с девочки слово, что она не будет путаться под ногами или канючить, снова завидев фургончик с мороженным или продавца со сладкой ватой.

Лилит шестнадцать, и мир, который она знала, трещит по швам.
Столпы, державшие её реальность, словно слоны и киты держат мироздание, рушатся с оглушительным треском ломающейся в гостиной мебели, пока девушка сглатывает мерзкий ком, собравшийся в горле, и чувствует себя так, словно в животе сворачивается в тугой, холодный клубок вереница болотных змей.
- Пожалуйста, Каллум... - голос матери дрожал и был напряжён, заставляя Лилит сжаться внутри от нехорошего предчувствия, в то время как из комнаты родителей раздался непонятный скулёж и рык. Слов отца было толком не разобрать, но Лилит чётко услышала выкрикнутое им, злобное "чёртова сука" и "отродье", а затем хлесткий удар, словно кто-то отбивал тесто для нежнейшего яблочного пирога.
- Я прошу тебя... Прошу... Она не при чём, это я.. моя... - в комнате родителей раздался грохот, и девочка вжалась стену коридора, словно пытаясь с ней слиться, прячась за ней от бури, разразившейся в комнате неподалёку. Раздались сердитые шаги отца, чью уверенную, чеканную поступь она бы узнала из тысячи даже спустя десятки лет.
- Дьявол тебя задери, Вик, я знал! Я знал! Надеялся, что я ошибаюсь, но я знал! - голос отца раздаётся совсем рядом, и его свинцовые глаза буравят рыжеволосую девушку, которая испуганно изо всех сил старается втянуть голову в плечи, зажмуриваясь от страха, потому что никогда не видела отца столь разъярённым ранее. Кажется, ещё миг, и его тяжёлая ладонь опустится уже не на косяк двери, а её лицо, но он лишь зло сплёвывает и уходит, хлопнув входной дверью так, что она едва не слетает с петель.

Тело матери сотрясается  в рыданиях, и Лилит обнимает её за плечи порывисто, не понимая что же произошло, но всё равно пытаясь утешить обычно не теряющую лица и самообладания женщину. Когда слёзы Виктории высыхают, она наконец открывает дочери нелицеприятную правду. Каллум Хейл не её отец. И после этих слов, прозвучавших в тишине комнаты словно контрольный выстрел револьвера, все кусочки мозаики мгновенно встают на место, наконец складываясь воедино. Теперь Лилит понятно, почему "не её отец" никогда не был с ней особенно нежен и почему она так часто ловила на себе его изучающий взгляд. Сомневался. Надеялся? Выжидал? Хотел ли Каллум, чтобы Лилит оказалась его дочерью? Возможно. Но, что-то случившееся окончательно и бесповоротно убедило его в том, что в ней нет ни капли его крови, а потому она для него так и останется чужаком. Несколько последующих ужинов прошли в гробовой тишине, и на каждом из них Лилит боялась поднять свои глаза, чтобы не встретиться случайно с холодным отцовским взглядом, ощущая себя чужой в доме, который всегда считала своим. Братья, в силу огромной разницы в возрасте никогда особенно не обращавшие внимания на самую мелкую из Хейлов, остались так же безучастны, как и прежде, рождая в сердце девушки подозрение, что они тоже знали. Хэнк, уехавший из отчего дома при первой подвернувшейся возможности и уже успевший обзавестись женой , что уже родила ему наследника и снова носила под сердцем его дитя, неловко улыбнулся, встретив её взгляд, и проявил максимум участия со своей стороны - похлопал её ободряюще по плечу, сказав, что это не её вина. Не её вина, что она бастард без отца. Не её вина, что она чужак.
Словно эти слова могли хоть что-то изменить.

МИР, ВЕРОЯТНО, СПАСТИ УЖЕ НЕ УДАСТСЯ, НО ОТДЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА ВСЕГДА МОЖНО.

Лилит семнадцать, и она полна злой, холодной решимости, поднося горящую спичку к щедро политому горючим невысказанных обид и претензий мосту отношений с семьей. Точнее с теми, кого она считала своей семьёй ещё до недавнего времени.

Джефферсон, на удивление, оказался джентльменом. За всю долгую дорогу из Питтсбурга до Портленда, что они проделали за четыре с половиной дня, он ни словом не намекнул на то, что ему что-то "причитается" за помощь беглянке, и не делала никаких попыток залезть ей в душу или под юбку. Более того, он категорически отказался брать с девушки деньги, презрительно фыркнув и отпихнув их от себя, когда она в первое совместное утро попыталась заплатить за свой завтрак в придорожном кафе. К тому моменту, когда они доехали до Портленда, Хейл уже наизусть знала все двадцать песен кантри, записанных на кассету, что Джеффри гонял по кругу целыми днями, фальшиво подпевая и качая довольно головой в такт. И даже не смотря на бесконечные четыре дня, проведённые в его машине в крайне неудобной позе или сна на продавленном, раскладном кресле или раскладушке дешёвого мотеля, ведь его грузовик не был предусмотрен для комфортных путешествий, она была безумно благодарна своему усатому попутчику с плохим музыкальным вкусом, остановившемуся поздней ночью перед голосовавшей на трассе, продрогшей до нитки девушкой.
- Береги себя, Лили! Будь аккуратна и не попади в беду! - мужчина помахал ей рукой, улыбаясь в густые усы с проседью, и она кивнула, абсолютно искренне улыбаясь ему в ответ.
- Не волнуйся, мистер Джеффри, меня скоро здесь встретят бабуля с дедулей. Со мной будет всё в порядке! - мужчина кивнул, то ли поверив, то ли притворившись, что поверил, и затем продолжил свой путь дальше, а Лилит расправила плечи и заглянула в свой рюкзак, туго набитый одеждой и предметами первой необходимости, пытаясь понять с чего начинаю те, кто начинает с чистого лица.

К счастью, была середина июля две тысячи первого года, на улице стоял густой вечерний зной, и, насколько знала Лилит, копы в Калифорнии не патрулировали пляжи. Море, которое она так редко видела в детстве, и пологий белоснежный пляж до первых холодов могло стать ей прекрасным  домом, а прикарманенные полторы тысячи долларов давали возможность хоть какое-то время протянуть не голодая.
 

Лилит девятнадцать и она обижена и невероятно зла на весь мир.

Её раздражают соседи по дому, снова устроившие из него притон, благодаря чему какой-то очередной наркоман вломился и утащил, чтобы загнать по дешёвке, её набор масляных красок и палитру, взломав хлипкий замок, что девушка повесила на двери. Заброшенное здание было не слишком пригодным для жилья, но прохладные Калифорнийские зимы не оставили ей другого выбора, кроме сквоттинга, равно как и выбора в том, кого терпеть в своих соседях. Лилит зло вытирает набежавшие от обиды слёзы, пересчитывая заработанные ею за день деньги, понимая что после покупки новых красок на еду практически не останется, и тут же прячет их во внутренний карман поношенной куртки, заслышав чьи-то шаги. Её сосед, Никки "я знаю где добыть отличную дурь" Соррентино, повисший на дверном косяке и оглядывающий соседку сальным взглядом, с ухмылкой предлагает ей затянуться косячком, и Лилит, уже уставшая от постоянно борьбы за выживание, судорожного напряжения от каждого прожитого дня, согласно кивает, принимая из его пальцев уже раскуренный, греющий пальцы косяк и глубоко вдыхает едкий, кисловатый дым. Из всех наркотиков, что она перепробовала, пока жила с ними в этом доме, пожалуй только набитая и скрученная умелой рукой Соррентино отборная индика вызывает в ней хоть какие-то хорошие чувства, даря успокоение и расслабление измученному телу и разуму девушки.

Лилит двадцать два, и она сидит на массивном, дубовом рабочем столе, болтая ногами словно ей снова шесть, не обращая внимание на то, что лёгкое платье бесстыдно обнажает бёдра при каждом движении ног и дуновении ветра из приоткрытого окна. Скотт сидит перед ней, расслабившись в своём удобном кожаном кресле и, ослабив галстук строгой преподавательской униформы, неторопливо потягивает скотч, споря с ней о живописи, улыбаясь едва заметно уголками бледных губ. Лилит, получившая доступ к его библиотеке, жадно читает все книги без разбора, словно голодающий, дорвавшийся до накрытого стола, торопливо, словно боясь не успеть, наполняясь через их страницы прекрасным, успевая за доли секунд выстраивать под своими веками целые миры, прежде чем перевернуть следующую страницу книги. Скотт протягивает бокал Лилит, и та делает глоток скотча, морщась и закашлявшись  с непривычки, вздрагивая всем телом, когда входная дверь кабинета скрипит и хлопает от сквозняка, впуская нежданного посетителя.
- О, Лиам! Не ожидал тебя увидеть так скоро.. - Скотт поспешно встаёт и протягивает посетителю руку, улыбаясь и приглаживая свои тёмные взлохмаченные пальцами Хейл волосы.
- Так может тогда не стоило забывать свою кредитку в баре? Я бы мог, конечно, и кутнуть, да боюсь на твою зарплату преподавателя... - голос мужчины полон добродушной иронии, вызывающей улыбку на её губах, и наконец посетитель, названный Лиамом, поворачивается к Лилит, вскидывая брови и улыбается, кивая девушке под недовольное бурчание Скотта, ворчащего по-старчески - Можно подумать вам, журналюгам, намного больше платят..
Лилит смеётся, окидывая Скотти хитрым взглядом, и довольно смело протягивает Лиаму руку для рукопожатия.
- Я... - мужчина берёт её руку в свою и вместо обычного рукопожатия аккуратно переворачивает её в своей, касаясь губами тыльной стороны ладони на короткий миг, склоняясь на миг в старомодном жесте - меня зовут Лилит. - девушка оторопело отдёргивает руку, не привыкшая к подобным реверансам, и расслабляется только заслышав смешок Скотта, вытаскивающего из ящика стола ещё один бокал и початую бутылку скотча.
- Позёр... - друг тихо фыркает, пока янтарная жидкость наполняет стакан - Не отвлекай мне студентку! Мы, между прочим, обсуждали с ней Моне и Будена, до твоей интервенции. А это редкий случай!
Лилит благодарна другу за то, что он называет студенткой, скрывая от своего посетителя тот факт, что Хейл не имеет права находиться в кампусе, потому что никакой студенткой она на самом деле не является. Скотт был так добр, что договорился с парой своих коллег-преподавателей пускать девушку на лекции как свободного слушателя, однажды заметив, как она рисует на улице. Лилит не слишком верит в "талант", "дар" или "видение", о которых так часто говорят на лекциях, но верит в то, что её навык можно шлифовать и оттачивать как лезвие ножа, чтобы затем позволить ему изобразить на холсте то, что всегда ускользает от человеческого глаза.
Пока Лиам и Скотт обмениваются беззлобными подколками, Лилит замечает, что часовая стрелка останавливается на пяти. А это значит, то она вот-вот опоздает на работу. И пусть магазин комиксов на Фултон стрит не является пределом её мечтаний, в нём неплохо платят, что позволяет Лилит не только не жить на улице, снимая комнату, но и даже позволить покупать себе краски, осваивая новый холст недалеко от дома. Стену, на которой скоро появится её первый рисунок-вызов обществу. Если, конечно, её за его созданием не поймают копы.

ЭТО АБСУРД, ВРАНЬЕ: ЧЕРЕП, СКЕЛЕТ, КОСА.  СМЕРТЬ ПРИДЕТ И У НЕЕ БУДУТ ТВОИ ГЛАЗА.

Лилит двадцать шесть. Она нервно крутит обручальное кольцо на безымянном пальце, наблюдая за собравшимися из угла огромного зала, жалея, что не припрятала в маленьком клатче фляжку с бурбоном или виски.

Ладонь Лиама теплом ложится на обнажённую кожу спины в вырезе чёрного платья, и он ободряюще касается губами её плеча, заставляя её нервно рассмеяться, вымучивая на лице улыбку. Муж уверен, что всё пройдёт гладко, и ей порой кажется, что он спокоен и уверен за них двоих. Его сильная рука сжимает ладонь молодой женщины в своей, словно вырывая её из плена мыслей, что громким роем пчёл забивают всё сознание.
- Всё будет хорошо, Лил. Видишь, уже подтягивается народ. - мужчина кивает в сторону прибывающих, в числе которых Лилит замечает так же Скотта, растерянно оглядывающего выставочный зал, улыбаясь тому, как на лице старого друга явно проступает облегчение, когда он замечает Лайтвудов.
- О, слава всем богам, мы не опоздали... - Скотт пришёл не один, а с целой компанией своих студентов, среди которых одна из студенток практичеки не смотрит на выставленные картины, предпочитая хищно следовать взглядом за преподавателем, что не укрывается от внимательных глаз Лиама. Муж скептически хмыкает, поднимая вопросительно бровь, на что Скотт виновато разводит руками, неловко улыбаясь.
- Да, мы пытаемся не афишировать, но, друг, кажется и меня захомутали. - Лилит привычным жестом оправляет волосы Фитцджеральда, и улыбается, чувствуя как от присутствия друга и мужа словно возникают каменные стены, защищающие её от чужих вглядов или критики.
- Не могу сказать, что удивлена. Ты долго сопротивлялся, но... - заинтересованный взгляд Лилит в сторону юной студентки заставляет её покраснеть и  отвести свой взгляд в сторону - она вроде ничего. Я рада за тебя, Скотти. Мы сможем, как в ситикомах, дружить семьями.
- Правда, не слишком долго - выдыхает муж, снова касаясь плеча женщины, улыбаясь - мы с Лил переезжаем в Массатчусетс через пару месяцев. - Скотти хмурится, и на его лице читается явственное "какого хрена?", но до того, как он успевает задать этот повисший в воздухе вопрос, Лиам продолжает - У меня особое задание от редакции, с командировкой. Если всё выгорит как надо, в следующий раз мы будем праздновать моего Пулитцера.
Уже не Хейл, а Лайтвуд, Лилит выдыхает, укладывая голову на плечо мужа, улыбаясь одними губами. Мысль о переезде её очень сильно гнетёт - она только привыкла к их дому и тому факту, что ей больше не нужно бежать, как муж сообщил ей о задании, что ему наконец одобрила редакция. Пока Лиам взахлёб рассказывает ей свои планы на переезд и работу над статьёй, Лилит слушает вполуха, думая, что будь её воля - она бы никуда не поехала. Но ради Лиама, который протянул ей руку когда она была на дне, помог ей достичь своей мечты, поддерживал на каждом шагу нелёгкого пути, вытравливая из её души сомнения и страхи, она должна это сделать, с улыбкой на губах, пусть и тяжёлым сердцем. Потому что ради счастья мужа она сделает всё, что бы ни потребовалось, даже если это будет означать переезд в глушь, ведь рисовать она сможет в любой точке мира.

Лилит двадцать восемь и она мертва внутри. Холодный осенний дождь неистово хлещет по зонтам собравшихся, но женщина его даже не замечает, глядя пустым взглядом вперёд.

Скотти и Моника идут рядом, поддерживая Лилит за руки, помогая дойти до машины, ведь Лилит не чувствует своего тела, бредя вперёд словно безумная. Одинокий звон колокола заставляет её оглянуться, и она выдыхает, потому что ей на миг почудилось, что недалеко от часовни стоит её мужчина. Лиам. Лиам Лайтвуд, любимый муж и лучший друг, 1976 - 2012.

Дома Лилит снимает с себя мокрую одежду, чувствуя лишь усталость и желание провалиться в бесконечную  черноту сна - таблетки, что дала ей Моника, имеют потрясающий эффект. Только благодаря им её не выкручивает и не ломает от боли, а голос больше не срывается от крика, ведь они так хорошо заглушают всё, словно кто-то щёлкнул переключателем - ни мыслей, ни чувств, сплошное забытье. Лилит чувствует себя марионеткой, у которой кто-то обрезал струны и оставил безвольно лежать на кровати, пока подруга суетится на кухне, наливая воду и шумя блистером успокоительных. Она прекрасно слышит взволнованный голос Скотти, спорящего с женой за дверью, но у неё нет сил даже закрыть глаза, чтобы отгородиться от слишком громкого и ставшего бессмысленным мира.

Календарь говорит, что прошло уже десять месяцев. Лилит всё ещё замирает, подолгу смотря безучастно в одну точку, то заваривая чай, то садясь перед пустым холстом, или же усаживаясь рядом со входной дверью, пока однажды её взгляд не фокусируется на чем-то, поблескивающем в углу, в пыли у ножки тумбочки. Крестик. Нательный крестик мужа, который Лиам практически никогда не снимал, ведь он был подарен ему отцом. Она резко распрямляется, хватая ртом воздух, словно выкинутая на берег рыба, не в силах набрать достаточно воздуха в лёгкие, чувствуя как её лицо горит,  словно после пощёчины. Лиам не мог, совершенно точно не мог покончить с собой. Полицейские отчёты лгут, судмедексперт и детективы были не правы. Все они, треклятые слепцы, были не правы. Она знала своего мужа так, как никто другой, и никто бы не убедил её, что Лиам сам шагнул с крыши высотного здания навстречу ночи. Он просто не мог. Лилит сжимает пальцами ткань небольшого пуфа, пытаясь встать, чувствуя как задыхается от приступа паники, и хватается пальцами за висящее на вешалке пальто, не рассчитав сил, срывая всю вешалку вниз. Говорят, что со временем боль от утраты становится легче, но Лилит всё ещё чувствует, словно её грудь раздавлена тяжёлым надгробным камнем, а по венам течёт кислота. Лилит всё ещё боится засыпать по ночам, ведь каждый раз, закрывая глаза и проваливаясь в сон, она видит его лицо во сне, чувствует пальцы в своих волосах и слышит его родной голос, что зовёт её по имени, а затем, открывая глаза, позволяет безжалостной реальности гильотиной опуститься на её голову.

ТЫ ПОВЕРНУЛ ГЛАЗА ЗРАЧКАМИ В ДУШУ, А ТАМ ПОВСЮДУ ПЯТНА ЧЕРНОТЫ.

Лилит тридцать четыре и безразличие уже успело выжечь огромную дыру в её душе, через которую в этот мир всматривается и пускает липкие щупальца непроглядная тьма.

Представитель социальной опеки говорит о мальчишке, который, кажется является младшим сыном Хэнка. Говорит о том, что вся его семья была жестоко убита, что полиция всё ещё ведёт расследование, лишь один из всей семьи уцелел и то смертельно напуган. Она говорит о том, что если Лилит будет против приютить его у себя, то мальчишку переведут в специальное заведение или отдадут временной семье, ему всё равно остался лишь год до совершеннолетия. Она что-то продолжает говорить, а мысли Лилит занимает лишь одно. Раз она - последняя надежда для племянника, то это означает то, что всей её семьи больше нет. Каллума, Виктории, Хэнка, Офелии. Даже Адама и Маргарет. Стоило ей сбежать из дома и взглянуть на мир, как она поняла, насколько странной была её семья. Воспоминания о доме, за двадцать лет выцветшие и потускневшие, всё ещё подкидывали ей странные картины о полуголых мужчинах в волчьих шкурах и запахе крови в воздухе по ночам, но только спустя годы Лилит поняла, что родилась и взрослела в каком-то культе. Потому ей было жаль мать, вышедшую замуж не по любви за отца, который к тому же был её на двенадцать лет старше. Деталей, что сообщила социальный работник, было недостаточно, чтобы понять что именно случилось, а потому Лилит сделала вывод, что кто-то из последователей этого культа совсем слетел с катушек и набросился на своих. И одному единственному, последнему из Хейлов, удалось сбежать.

Одна часть Лилит противится идее брать к себе мальчишку, ведь он для неё по сути чужой, пускай в них и есть доля общей крои. Он для неё пока что лишний рот, что наверняка принесёт с собой целый ворох проблем. Другая же часть, что ещё отлично помнила как девушка спала на грязном матрасе в притоне, воровала в магазинах еду и несколько раз попадала в совсем уж скверный переплёт, напоминает о том, что если бы не Лиам и Скотти, она так бы и осталась жить на улице, вполне возможно окончив свои дни в сточной канаве и шприцем в руке. Вспоминая мужа, Лилит касается его крестика, что теперь покоится на её груди, и ещё до того, как успевает осознать своё решение, с её губ слетает спокойное, по-прежнему безучастное:
- Да, конечно. Он может приехать и остаться под моей опекой.

В день, когда привозят Корво, она совершает над собой, кажется, нечеловеческое усилие - разбирает комнату, в которой хранились вещи Лиама, и с тяжёлым сердцем отправляет коробки на склад, отсчитывая сорок долларов грузчику. Комната, которую муж выделил себе под рабочий кабинет, снова пуста настолько, что даже ход часов отражается от стен эхом. Небольшой раскладной диван, торшер, стол со стулом и пустой шкаф - вполне сносный набор на первое время, а там будет видно, останется ли мальчишка.

Корво не был похож на Каллума и мало что унаследовал от Хэнка, хотя ямочка на подбородке и глаза ему точно достались от отца. Лилит попыталась выдавить что-то похожее на улыбку, пропуская мальчишку и соцработника в квартиру, и открыла дверь в его комнату, что своей пустотой и аскетизмом скорее наверняка больше напоминала тюремную камеру.
- Тут пока не слишком уютно, но станет получше, когда разложишь свои вещи. Потом можем съездить в магазин и купить тебе всё, что понадобится на первое время.  - Лилит пытается вспомнить как надо общаться с подростками, но Корво почти не обращает на свою новообретенную родственницу, и Лайтвуд испытывает облегчение. Свой максимум социализации она из себя уже выдавила, а потому оставляет мальчишку одного в комнате, возвращаясь к работнице, уже разложившей документы на кухонном столе, готовой завершить процедуру оформления временной опеки.
- Ну, вроде бы всё. - женщина проверяет подписи на бумагах, довольно кивая - Официальное письмо придёт в течении месяца. Ах да... чуть не забыла. Его мотоцикл привезут через три дня. - О наличии мотоцикла она, конечно же, изначально умолчала, но, с другой стороны, это бы ничего и не поменяло, сам факт лишь добавил Лилит головной боли.
- Отлично - Голос Лилит противоречит выбранному слову, но никто на это уже не обращает внимание. Как говорится, job is done.

Я ЧЕЛОВЕК СО СНЯТОЙ КОЖЕЙ, МНЕ КАЖДЫЙ ПОЦЕЛУЙ КАК ШРАМ.

Лилит тридцать шесть, и она с удивлением обнаруживает в себе способность улыбаться, что, казалось, атрофировалась за последние годы.

В её руках официальное письмо от страховой компании, которая сообщает о страховой выплате в связи со смертью мужа. Женщине понадобилось больше пяти лет, чтобы самой распутать часть этого клубка, доказав, что смерть мужа не была самоубийством, пусть аргументы и остались прежними, но в этот раз были подкреплены вещественными доказательствами. Лилит пришлось занять у Скотти немало денег и подкупить одного из полицейских, что передал ей видеозапись, на которой её муж входит в здание с другим мужчиной, чьё лицо, увы, нельзя было разглядеть на записи. Затем, вторая запись, сделанная с камеры наблюдения на соседней крыше, показывала как муж, поднявшись на парапет, перед прыжком поворачивается и что-то говорит в сторону, словно обращаясь к кому-то. Смотреть на то, как после этого Лиам расставляет руки, и не дрогнув ни единой мышцей лица, делает шаг вперёд, падая вниз, было невероятно тяжело. Ещё сложнее оказалось понять во что же её муж вляпался. Пусть дело и осталось "висяком" в полицейском архиве, вызывая больше вопросов, чем давая ответов, Лилит знала, что она на этом не остановится.

Страховая компания не поскупилась в своей выплате, которой с лихвой хватило, чтобы купить себе новый дом, вместо тесной, съемной квартиры. Домом, конечно, бывшее фабричное здание, язык не поворачивался назвать, однако Лилит видела в нём потенциал. Каменная кладка, большие окна, и невероятно много места - всё это позволяло ей за долгие годы впервые почувствовать желание что-то делать. Корво, наверняка, не особенно разделял её оптимизма, но уже сменил гнев на милость, и они даже смогли найти какой-то специфический баланс в отношениях. Видимо, раны, нанесённые обоим жизнью, сделали их идеально подходящими друг другу кусочками одной мозайки. Лилит не лезла к Корво с расспросами, но выслушивала внимательно, когда мальчишка пытался ей понемногу открываться, сам Хейл же, подставлял тёте плечо, когда ей снова казалось, что она не сможет справиться с тяжестью очередного дня. Через какое-то время, когда Лилит узнала об истинной натуре мальчишки, да и, как оказалось, всей своей семьи, она вспомнила о записной книжке мужа, которую она нашла при переезде в его гараже, и в которой он вёл свои записи, дотошно записывая теории, наблюдения и делая зарисовки. Изначально Лилит показалось, что муж работал над какой-то фантастической повестью, перечитав Брэма Стокера, но сейчас взглянула на проблему иначе.

Лилит шла по тому же следу, что многими годами ранее шёл её муж, и чувствовала, как она приближается к разгадке, словно гончая, почуявшая близкий запах добычи. Только Лайтвуд было невдомёк, что в этой игре роль добычи была отведена ей.

Лилит ненадолго вернулась в Нью Йорк, и первым делом нанесла визит Скотти, чтобы вернуть свой долг. Старый друг уже вовсю блестел сединой в висках, но всё по-юношески восторженно и гордо рассказывал ей о похождениях своего карапуза, показывая ей многочисленные фотографии на телефоне, исчислявшиеся, казалось, тысячами заставляя Лилит снова чувствовать вину, что, казалось, давно уже осела на самом дне души, но теперь всколыхнулась от слов друга. Лиам всегда очень хотел детей и старался уговорить жену завести своих. Сама Лилит, чувствовавшая что не готова дать жизнь новому началу, боялась признаться мужу, что её подкошенное жизнью на улице здоровье и искорёженное воспитанием в культе извращённое понятие семьи (пусть теперь Лилит и знала правду о стае) сделают её плохой матерью, а потому продолжала тайком от мужа пить таблетки. И после смерти Лиама она не раз думала, что своим страхом и эгоизмом она лишила его того единственного, что удержало бы его тогда от переезда в Аркхем.

Когда Скотти закончил с экскурсом в жизнь своего сына, настала очередь Лилит отвечать на вопросы, и друг сильно удивился узнав о причине её визита в Нью Йорк.
- У вас в семье вообще хоть кто-то умирал естественной смертью? - друг попытался сострить, но тут же осёкся, с ужасом поднимая глаза на женщину. Тот юмор, что раньше казался уместным, сейчас мог снова ударить в самое больное, но на удивление мужчины, Лилит лишь усмехнулась, покачав головой, и ответила:
- В моей семье удивительная и давняя история необъяснимых и жестоких смертей. Предполагаю, что это родовое проклятие, не иначе.
Эти слова потом надолго засели в памяти Скотти, когда на его пороге появилась заплаканная Моника с сыном, сообщив мужу, что Лилит попала под машину.

Лилит пришла в себя через четыре месяца, когда за окном был уже почти апрель, вместо сырого ноября. Врачи, что суетились вокруг, отводили глаза, и говорили, что скоро придёт лечащий врач, и всё объяснит. Лечащий врач и правда всё объяснила, заставив Лилит пожалеть о том, что машина, по словам свидетелей, даже не сбавившая скорость, не довершила начатое, проехавшись по ней ещё раз.
Губы доктора Суонзи шевелились, объясняя женщине и про аварию, и про текущее состояние дел, но всё, о чём могла думать Лилит, так это то, что она почти не чувствует своего тела. Спустя с десяток дополнительных тестов, врач была вынуждена признать, шансы на то, что Лайтвуд будет ходить практически равны нулю. Рядом тут же появился психолог, готовый протянуть руку помощи и принять новую реальность, телефон разрывался от сообщений Корво, что порывался бросить всё и приехать к тёте, но Лилит настрого запретила племяннику бросать всё на финишной прямой. В прошлые его визиты в Нью Йорк, пока Лилит находилась в коме, голосом разума для племянника выступал Скотти, за что Лайтвуд была ему невероятно благодарна.

Дом встретил Лилит звенящей пустотой и толстым слоем пыли на всех поверхностях. Сиделка, что привезла женщину из больницы и должна была помогать ей научиться справляться самой, только присвистнула, и покачала головой, пробормотав что-то на испанском.
Пустой дом казался чужим, а невозможность подняться на второй этаж в свою комнату и вовсе делала это место чужим. Поэтому, Камилла, находившаяся теперь рядом по двенадцать часов, помогла переоборудовать мастерскую Лилит под некое подобие комнаты, расчистив среди холстов и мольбертов место под кровать, со временем унеся все законченные и не законченные картины в бывшую спальню, сузив всю реальность Лилит до двух комнат и гаража - ровно тех мест, куда было можно попасть на инвалидной коляске самой, не рассчитывая на чужую помощь.

Когда, в конце мая, приехал Корво, Лилит всё ещё отвратительно плохо, но справлялась сама, принципиально отказываясь от помощи Камиллы, которая тут же всё выложила насупившемуся племяннику. И сердитые карие глаза Корво не предвещали Лилит совершенно ничего хорошего.