— Остолбеней!
Роуз это чувство всем нутром ненавидела. Ненавидела, когда внутри что-то кололо и билось, когда хотелось сжать плотно зубы и что-то разбить: что-то, что первое попадётся под руку, тарелку, зеркало, чьё-то лицо — разницы никакой. С последним ей помогал аврорат. Причем так добросовестно и от души помогал, поэтому, завалив на лопатки Горди Финнигана, Роуз, довольная, как барская кошка, наевшаяся сметаны, уселась сверху на чужие бедра, беспардонно вторглась в личное пространство своего друга и сегодняшнего напарника.
— Я тебе поддавался!
— Ага, сейчас же, — Роуз хитро сощурилась, складывая руки на груди, — так я тебе и поверила, Финниган, признайся уже, что я тебя уделала, барсучья ты задница!
Они бесятся на матах, сатанеют, как волчата, а Роза игриво скалится и заливисто смеётся от Риддикулуса, пока не начинает задыхаться — боится щекотки до чертей. Горди швыряет ей бутылку с водой:
— Какие планы на праздник, Бэмби?
— Если ты меня ещё так назовёшь, то я тебе откушу нос, Финниган, — изящно и в тон отпарировала Грейнджер-Уизли, хмыкая и уходя от ответа. Который год уходя.

Роза по привычке заказывала матери букет и открытку, наверное, он тонул в ещё дюжине таких букетов. Ведь жизнь закрутила, завертела, нет ни времени, не желания, а только слово надо. Она в этом году заказала ей орхидеи: синие, с сочными, не раскрывшимися бутонами, свежие...
— Идиотка, — шипела на себя в своем тихом углу Роза. И злилась, по-настоящему злилась, царапала себе руки и обиженно смотрела волком, сучила ногами и говорила искреннее спасибо мирозданию за то, что тут никого нет. Потому что никто не имеет права знать, что за личиной Розы Грейнджер-Уизли с натурой бойцовской собаки, бульдога или ротвейлера, прячется недолюбленный ребёнок, утонувший в своем тихом горе. Она не помнила её любимые цветы — вот, почему идиотка. А если бы помнила, наверняка бы заказала не простой букет, а целую гору, ту, которую не сможет унести, но чудом приволочет в их дом, и чтобы на каждой открытке одно только слово «люблю».

Роза прятала это горе. И это было нечестно, потому что о нём хотелось кричать, когда она, сжав зубы, кулаки и всё то, что можно было сжать, молчала.

Отец всегда твердил. Не заставляйте маму лишний раз нервничать, ей и так сейчас нелегко. Ей сейчас нелегко. И всю дальнейшую жизнь будет нелегко: так на кой чёрт рожала?
— Ты всегда так пеклась о магглах и волшебниках, о ком угодно пеклась, только не о собственных детях, — обиженно думает та внутренняя Роза, которая ещё не до конца распрощалась со своим юношеским максимализмом. Которой не хватило. Которой всегда нужна была мама здесь и сейчас, а не отец с этими его вафлями. А у мамы-то всегда были бумажки, макияж, ужины, что угодно — попробуй не найди оправдание в этом ворохе проблем! У мамы всегда были проблемы. Проблемы и работа, которых она, порой, казалось, любила больше своих детей. Это не так сильно ощущалось в Хогвартсе, но невероятно било по детской голове, нуждающейся в ласке и любви, когда эти проблемы забирали себе Рождество и летние каникулы. Когда который год время открывать подарки, а одинокий сверток под красивой, высокой елью лежит в гордом единении с самим собой...

У Роуз за душой ни грамма хороших воспоминаний: все они куда-то исчезли вместе с этой тягучей обидой. Она тяжелая. Тянется, как слизь, как нефть, не сбежишь от неё и не скроешься, не приручишь, не отвяжешься. И гложет уже не один год. И вот так живёшь себе, любишь издалека человека, у которого, кроме тебя, ещё тысяча и одна проблема. Тоскливым, собачьим взглядом смотришь, ждёшь хоть чего-то. Роза готова была жить у порога, но больно гордая. Поэтому она просто уехала, чтобы меньше трепать себе нервы осознанием того, что у её собственной матери всегда есть дела важнее.

В последнее время их общение ограничивалось суховатыми письмами с совой. Роуз не испытывала особых угрызений совести по поводу того, что выбрала своим делом всей жизни: она внимательно смотрела на Гарри и очень надеялась, что он не станет ее жалеть просто потому что она его племянница. Она надеялась, что он самолично донесёт матери, что Роза горит этим делом, что у нее такие же сумасшедшие амбиции, какие были у самой Гермионы Грейнджер в её возрасте, что нет ничего неправильного в этом выборе. Конечно, если у матери вообще есть время, чтобы интересоваться. У неё же вечные проблемы. Снова. Опять. Столько лет прошло, а ничего не изменилось.

Рассматривая семейную фотографию у своей кровати, Роза хмыкает. Хьюго все то же самое ощущает? У него те же мысли или абсолютно другая политика, выложенная дорогой из желтого кирпича? Как жаль только, что их семья — далеко не замок в конце этой дороги, сама Гермиона не Элли с Тотошкой, а Рон не трусливый лев. И что волшебника из этой страны Оз не существует, не будет такого, что, — бац! — взмах волшебной палочкой и все внезапно стало хорошо. Придётся поработать. Роза очень долго собиралась с мыслями, чтобы это признать и чтобы признать, что она готова работать. Другое дело, что протянут ли ей руку навстречу.

Земляничное, почти красное солнце коснулось червонно-рыжих волос, отдавших медным бликом, когда ноги коснулись твёрдой земли прямо перед парадным входом. Решение было спонтанным — это ведь всегда было про Розу, сначала сделать, а потом только подумать, когда дело касалось эмоций. Роуз тоскливо посмотрела на этот веник, стоящий под белыми дверьми, на эту убогую открытку и закатила глаза. Не нужно было этой самодеятельности — она глупая и не стоит очка в сторону её кармы, но... даже схватившись за волшебную палочку в кармане, Роза ничего не смогла сделать. Так по-глупому на неё смотрели эти синие орхидеи, свежие, красивые... такие же, какими их обещал доставить курьер. И на открытке буква «Л» точно такая же, какой её пишет Роза, с вычурным завитком.

В доме было тихо и пусто: пахло чистотой и свежими ландышами. Как всегда. Будто бы и не уезжала далеко отсюда, будто бы и не бросала всё ненужное здесь. Наверняка ее комнату уже разобрали под какой-то кабинет, это же важнее. И практичнее, что немаловажно. И высокомерно восседающая на столе рыжая наглая морда, блаженно прикрывшая глаза. Роуз улыбнулась одним только уголком губ. Даже эта маленькая деталь здесь была неизменной. Хотя бы она.

Замереть перед кабинетом было нормально. Нормальным было схватить кончиками пальцев эфемерный воздух и замереть возле самой ручки, не зная, ни как себя вести, ни что сказать. Роза прислушалась: шуршали перья, наверняка самопишущие, шелестел пергамент.

Дверь беззвучно приоткрылась — Мерлин видит, Роза не хотела пугать ни мать, ни возможных её посетителей, поэтому только замерла в дверном проеме, прислонив к нему ладонь. И тихо, так, чтобы звук не напугал закопавшуюся в бумагах, мать, постучала одними костяшками пальцев.
— Можно войти? — осторожно, будто бы прощупывая почву, выдохнула Роуз, — мама?

И она стояла здесь, в своем некогда доме, ни живая, ни мёртвая, просто никакая, вперившая усталый взгляд в каштановый затылок.

[nick]ROSE GRANGER-WEASLEY[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/0011/b8/a1/2/222623.png[/icon]

Роуз осторожно повела головой в жесте отрицания: правда, говорить матери о том, что большую часть стажеров, не обязанных находиться на еженедельном дежурстве, отправили по домам почти добровольно-принудительно у неё не было никакого желания, сразу же горло сковывал какой-то глупый стыд из-за того, что это не столько её инициатива, сколько необходимость, подкрепленная давно поселившимся между рёбер чувством вины. И, если честно, Розе было так совестно, что она, выпускница львиного факультета, кто должны отличаться храбростью (что, между прочим, младшая сестра глупости) не может ничего сейчас сказать матери в лицо и даже те самые глупые ирисы подарить без курьера. Она, наверное, была в себе разочарована.

— Мы с тобой даже не похожи, — почти огрызался внутренний голос недовольной кошки, который Роуз не могла заткнуть ни одним заклинанием. И это было так. У Гермионы каштановая густая грива, ровный профиль и вытянутое лицо — она будто бы сошла с политического плаката и даже сейчас улыбается так... как нужно. Правильно как-то. У Роуз на голове как правило бардак — огнённо-рыжие кудри не хотят укладываться, а лицом она так сильно похожа на Молли, что об этом талдычит каждый, кто хоть как-то связан с четой Уизли. Всю жизнь. Всю. Гребанную. Жизнь. Её с кем-то сравнивали. С бабушкой по внешности, с матерью по колкому и непокорному норову, по знаниям, по манере общения. И сейчас Роуз не хотела признавать минимальных схожестей, на которые способна природа, потому что Роуз это Роуз, не Гермиона, не Рон и не Молли. Когда мама говорит про аврорат сперва, рыжеволосая девчонка даже как-то неудовлетворенно оттягивает уголок губ в понимающей улыбке — конечно, тебе ведь всегда важна была работа, и теперь... не своя, а моя. Розе хотелось бы мягкий угол, чужие колени, руки в волосах и потрескивающий от танцующих искр камин, чтобы по-кошачьи почувствовать всю ту любовь и все то внимание, которого ей всегда не хватало.

Но Роуз не кошка, а львица.

А львицы к рукам не идут, они скалят зубы и дыбят загривок.

— Да... я тоже рада, что пришла, — стушевавшись и практически растеряв всю ту уверенность, с которой она вообще сюда шла, Роуз отвела глаза. Да и глупый откровенно ответ вышел. А что она могла сделать? Обиженно зыркнуть на эту женщину глазами, снова хлопнуть дверью, когда Гермиона ещё ничего не сделала, а во всем виновато глупое её восприятие? Наверное... вся эта ситуация не стоит всех нервов, которые отдаются у Роуз в микродвижениях, в прищуре голубых глаз и в дрожащих руках, спрятанных за спиной. Наверное, лучше было бы шагнуть к ней ближе, врезаться в это худое тело и судорожно бормотать «мам, прости», «я такая дура, такая дура, мама, прости» и «мама, я такая паршивая дочь». Само собой, она ничего из этого не сказала, только нахмурила брови от короткого, — если честно, ударившего током, — прикосновения, потупив взгляд на эти же самые руки. Она ждала наверняка от неё этих объятий, но у Роуз слишком сильно саднит сердце, чтобы срывать все пломбы за один раз. Но ближе всё же подходит, облокачивается на стол и беглым взглядом мажет по документам.

Она снова потерялась в своем же доме и в своей же семье. И снова не знала, что ей сказать в ответ на звенящее молчание. И хотела сказать матери большое спасибо за то, что она нарушила эту молчанку первой. Роуз всё же не была такой смелой, чтобы... чтобы просто показывать, что спрятано у неё за душой.
— Я... я ненадолго, мам, — покачала она головой, кусая щёку, — мне нужно забрать несколько вещей, — придумываешь отговорки? — и передать одному рыжему обалдую и любителю квиддича забытые в аврорате книги про историю международных турниров. Вы же часто видитесь с Хьюго? Вот и славно, — с губ сорвался какой-то несвойственный абсолютно Розе смешок, который она тут же подавила и глубоко вздохнула, — ты получила мои цветы, верно? — почему-то Роза была уверена, что этот день у Гермионы будет скрашен каким-то очередным великолепным ужином в компании с не менее великолепным политиком, на который её мать наденет одну из лучших своих масок. Вот только здесь и сейчас Гермиона была в том самом своем уязвимом виде, в котором ни один журналист, ни один коллега, ни один противник на политическом поприще её не увидит. Всю жизнь... Роуз и Хьюго обязаны были держать эту глупейшую марку детей Гермионы Грейнджер, не видя её ни перед сном, ни утром, когда папа впервые спалил свою несчастную яичницу. Гермиона достигла таких высот, о которых многие не могут и мечтать, но какой была цена? И заплатила они она её сполна?

Роуз растерянно покрутила в пальцах волшебную палочку, а вслед за этим жестом последовал очередной глубокий вздох, откровенно замученный и уставший. Роза Грейнджер-Уизли всегда говорит то, что думает. И всегда отстаивает свое мнение. Вот и сейчас скажет. Каким бы подчеркивающим горькую правду и обидным оно ни было. И может это будет похоже на какую-то гневную тираду, может, Розе  наконец станет легче, но она обязана была сделать этот шаг ещё давно и сама виновата в том, что затянула эту клятую удавку на собственной шее. Взращённая на собственной обиде, она слишком глубоко похоронила эти мысли, чтобы ей было так просто их достать и вывалить наружу. Показывавшая матери свой непокорный норов каждый раз, когда это требовалось, ей с титаническим трудом давалась роль покладистого и милого ребёнка, пришедшего поздравить маму с праздником.

Потому что это брехня.

— Послушай, ма... мам, — неуверенно начинает она, подняв взгляд, — я прекрасно понимаю, что тебе маловероятно будет горячо или холодного от того, отправлю я букет или не отправлю, но зачем обманывать друг друга? Я не хочу это делать из чувства обязанности. Не хочу делать поздравлять человека с праздником просто потому что я должна это сделать. Но, мам, у меня не было матери, считай. У меня был брат, — Роуз загибает пальцы, когда в грудине сильно жжёт сотней иголок эта вылезающая наружу липкая обида, в которой она застряла по горло, — у меня был отец, куча кузин и кузенов, тётя и дядя, бабушка и дедушка. Одного у меня не было. Матери. Не отрицай, молю Мерлина, не мне тебе рассказывать о нашей прожитой жизни, но... почему мне до сих пор хочется дарить эти треклятые цветы и почему я чувствую себя при этом неловко? — Роза закатила глаза, с глухим хлопком опустив ладони на бёдра, — я не понимаю, как это работает. Я не понимаю, как работаешь ты, мама.[nick]ROSE GRANGER-WEASLEY[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/0011/b8/a1/2/222623.png[/icon]